Человек, который учится хорошо жить, не может позволить себе заниматься тем, чем он может позволить себе не заниматься.

Колонка психотерапевта

(Лекция 31.08.2013) 

1.

Мы уже начали говорить об игре по Винникотту. Войдя в тему игры, взявши эту идею всерьез, я, естественно, обратился к классической книге Хёйзинги «Homo ludens» («Человек играющий») и обнаружил там концепцию, которая, как показалось мне, может стать, если ее несколько обобщить, плодотворной для наших дел.

С некоторой точки зрения вся социальная жизнь может быть описана как игра. Только при этом нужно иметь в виду, что, как замечает Винникотт, человек может играть в свою игру, а может — в чужие.

По Хейзинге, «игра есть добровольное поведение или занятие, которое происходит внутри некоторых установленных границ места и времени, согласно добровольно взятым на себя, но безусловно обязательным правилам, с целью, заключающейся в самом этом занятии, сопровождаемое чувствами напряжения и радости, а также ощущением инобытия в сравнении с обыденной жизнью».

Поначалу естественно думать, — как сам Хейзинга и думает, — что он описывает специфическое явление, в культуре более или менее изолированное. Действительно не только дети, но и взрослые люди часто играют в какие-то специальные игры. Но если посмотреть пристально, то вдруг оказывается, что очень многое в социальных отношениях оказывается такой игрой, замкнутой на себя, имеющей смысл преимущественно в самой себе, а видимые, или заявляемые социальные задачи оказываются не более чем рационализациями.

Какая-нибудь фирма заявляет, что она что-то производит, но оказывается, что ее конкуренция с соседней фирмой, производящей что-то похожее, для деятельности этой фирмы определяюще важнее, чем то, что она что-то производит кому-то на потребу. Такие вещи, как план пятилетки в советской жизни, или, еще страшнее, войны, — это в каком-то смысле игры небольших кучек людей, и миллионы других людей, подвергающиеся воздействию, — не более чем фишки в их игре.

Мы сами в своих жизненных играх в значительной степени следуем той же логике. Только, еще раз скажу, все различие в том, играют ли люди в свои игры, или в чужие игры.

Вся социальная жизнь может быть рассмотрена как отчужденные, чужие игры. Тогда можно увидеть, что Эго, которое управляет социальным поведением, является игроком в чужих играх.

Одно из центральных понятий у Хейзинги, — и в нашу концепцию игр оно тоже перейдет как одно из центральных, — это человек, изнутри нарушающий игру. По аналогии с нарушителем забастовок «штрейкбрехером», Хейзинга называет такого человека «шпильбрехер». Социальные санкции, — то, что вынуждает людей вести себя социально адекватно, — больше всего касаются шпильбрехеров. В социальных играх более всего преследуются те, кто нарушает правила и портит игру. Внутри правил можно выстраивать свою систему правил, скажем, жульничать в игре. Это, в общем, не очень преследуется в социуме. А вот нарушитель игр — тот, кто показывает, допустим: «ребята, это же все просто игра», — подвергается максимальным социальным санкциям. Это вынуждает нас всех участвовать в отчужденных или чужих играх. И из-за этого мы все оказываемся тем самым «Эго» — Обусловленным Человеком.

Что такое «отчужденные» игры?

МП: Некий очень творческий человек играет в свою игру, причем играет мощно, рискуя. Скажем, Бетховен пишет свои симфонии. Через некоторое время приходят искусствоведы, объявляют Бетховена классиком, а потом в скетче Миронова говорит: «Я даже посещала концерты нелегкой музыки». Она вынуждена жить в мире, где утверждение, что «Бетховен — классик», имеет непререкаемый статус, причем отчужденный от реальной любви каких-то людей к музыке Бетховена. Игра отчуждается, «зависает» в культуре, и эта женщина, чтобы казаться культурным человеком, должна этого Бетховена слушать.

Но, с другой стороны, это не мешает каждому из нас вновь воссоздать себе и для себя, в своей собственной игре симфонию Бетховена, как описывает это Винникотт. Он где-то пишет, что создал для себя симфонию Бетховена. Но пока мы этого не сделали, мы просто «проходим» в школе Бетховена, Толстого, Пушкина и др. Нам втемяшивают этих «классиков», и мы вынуждены играть в эти игры. И поди не сыграй в игру «школьное обучение в России»! — тебя тут же возьмут за шкирку, скажут, что школу надо посещать, экзамены надо сдавать, а Пушкина надо учить наизусть.

Но тут есть одна хитрость. Эго в отчужденные игры играет, как в свои. Роль в социальных играх — это не просто социальная роль. Эта роль захватывает человека, мотивирует Эго, — по большей части бессознательно, — потому что санкции против шпильбрехеров настолько велики, что большинство людей не помышляет о возможности быть «вне игры». У Лазарчука есть рассказ о человеке, который в момент расстрела выломился из игры и умер свободным. Это совсем особое состояние, для Эго недоступное. Роль в игре так или иначе определяет Эго. Фактически речь должна идти о субличности, потому что роль в игре — это, собственно, и есть субличность.

А в собственной игре?

МП: В собственной — сложнее и хитрее. По Винникотту (и похоже, что он прав) — в собственную игру необходимо играть целостно всем собой, сущностно.

2.

Социальные игры могут разделяться на соревнования, представления, игры власти, и, наверно, есть еще что-нибудь. Соответственно, социальные игры сложно иерархически устроены — то есть это игры в играх, и внутри них еще игры, и еще — пирамида. 

Игра отличается от просто деятельности. Психологическая теория деятельности среди прочего слаба тем, что там остро стоит и фактически не решается проблема «мотивации»: с чего бы это человеку заниматься деятельностью? А если мы объявляем это игрой, то в игру человек вовлечен, он самой игрой и мотивирован. Если он, допустим, играет в сотрудника кафедры, так он и старается действовать, как сотрудник кафедры. И это само себе мотивация, потому что игра такая. А сбоку от игры всегда стоят санкции за шпильбрехерство.

То есть ты можешь этого всячески не хотеть, лениться и прокрастинировать, но не делать ты это ты, в общем, не можешь.

МП: До тех пор, пока ты не создал себе альтернативную игру, которая заменяет эту. Ты можешь стать, допустим, революционером и играть в другие игры.

А вот идея «обыденности», у меня такое впечатление, что там все заполняется играми…

МП: Да, это важно. Игра сама в себе замкнута и сама в себе содержит свой смысл: либо смысл представить что-то, либо смысл конкуренции, либо смысл власти, либо еще какой-то. Относительно всего остального она обособлена, выделена, и все остальное по отношению к этой игре оказывается «обыденностью», поскольку в эту игру не входит. Мы играем, допустим, в «настоящую науку», а все остальное тогда — это «обыденное сознание». Или, допустим, мы играем в высокое искусство, или, наоборот, мы играем в кич, завоевываем массы. И каждая такая игра все остальное оставляет обыденным.

Участие в игре редко бывает осознанным, чаще игры, составляющие социальность, даны нам как воздух, мы с рождения вовлекаемся в эти игры, живем в них как рыбы в воде и не осознаем их особости и отдельности. Сами в себе они особые и отдельные, каждая из них — особая и отдельная, но мы этого не осознаем и, истово исполняя свою роль, мотивированы этими играми и ими движимы. Здесь можно вспомнить гурджиевскую историю о пастухе, которому надоело пасти своих овец, он их загипнотизировал, и они сами пасутся. «Игра» — это одно из описаний этого гипноза.

Ты до этого рассказывал про дельфинов, которые играют, а еще есть игры по Бёрну…

МП: Игры по Бёрну являются частным случаем этих игр.

А игры дельфинов?

МП: А игры дельфинов — это «своя игра». Она творческая, она использует весь материал как материал для творчества. Как раз игры дельфинов «над»: над чужой игрой живут свои игры, и игры дельфинов — это оно и есть.

3.

Вне игры с двух сторон находятся экстрасоциальные вещи: вниз — это Зверушка с ее инстинктами, которые требуют удовлетворения, и вверх — это Дух.

Однако, удовлетворение Зверушки, как известно, у людей происходит социально нормированным образом, то есть обставлено массой социальных ритуалов. Если взять еду, на этой действительности очень видно, где игра, где не игра. То есть, с одной стороны, во время еды мы кормим Зверушку и само по себе это не игра, а вещь относительно Зверушки более или менее реальная. С другой стороны, еда у нас — это всегда какой-то ритуал, она как-то обставлена, она всегда социальна.

А с третьей стороны еще, в хороших эзотерических или религиозных школах в ритуал игры вплавляется отсылка к Высшему. Например, в макробиотике, — есть такое течение в диетологии, его создал японец Микио Куши, — есть молитва, возводящая социальный ритуал еды к космическому: 

«Из бесконечности пришла эта пища.

Через нее мы осознаем себя на этой планете.

Мы благодарны пище этой.

Спасибо природе и людям, всем, кто послал ее. Пища эта становится мною.

Мы едим вместе, едим одно и то же и становимся единой семьей на планете нашей.

Через то, что мы едим, мы превращаемся в единое целое.

Так будем же любить друг друга в этой жизни. Будем служить нашей вечной мечте».

И разные ветви Христианства, и разные ветви Буддизма, — все имеют какие-то застольные молитвы перед едой, после еды. Мы обычно об этом забываем, но есть возможность через еду накормить не только Зверушку, но и приобщиться к Космическому целому.

Вообще молитва может быть не игрой, а реальной отсылкой к Духу.

4.

«Отличие игры от действительности обнаруживается, прежде всего, в замкнутости игры, локальной и временной». То есть всякая игра ограничена, отграничена от остальной действительности, замкнута, имеет свои правила, и мы в нее входим как бы добровольно, — или псевдо добровольно, — принимая правила этой игры, осознанно или неосознанно. И когда мы в нее вошли и получили в ней роль, за нами следят, чтобы мы ее не рушили. Так называемое «общественное мнение», вообще общественные представления — в значительной мере обустроены так, чтобы оберегать игры.

И, наконец, технически анализ ситуаций и анализ субличностей теперь сплавляются в анализ игр. То есть относительно каждой ситуации и относительно каждой проблемы имеет смысл ставить вопрос: в какую игру, или какие игры ты играешь, в рамках каких игр это происходит? И, соответственно, должен быть построен аппарат анализа игр, с их возможными иерархиями, суперпозициями, несовместимостями, противоречиями, и так далее. Отдельной задачей надо взять задачу описания неврозов и невротических механизмов относительно концепции игр.

Я бы предложил каждому задаться вопросом: в какие социальные игры я играю, какие игры меня обуславливают? Этот аппарат, как мне кажется, значительно сильнее и конкретнее, чем, скажем, разговор о том, в каких эгрегорах я участвую, потому что эгрегор — понятие достаточно неопределенное, а игра — понятие психодинамическое, то есть она задает мое поведение и деятельность в некоторых ситуациях, в некоторых локусах. И, соответственно, значительная часть противоречий, в которых мы вертимся, связана с рассогласованием правил игр, в которых мы участвуем.

5.

То есть ты хочешь сказать, что есть «своя игра», есть «чужая игра», есть Зверушка, есть Дух, и больше ничего нет?

МП: Да.

То есть все, что ни происходит, в этих четырех штуках?

МП: Да. И, соответственно, на схеме: есть Зверушка, есть Эго с чужой игрой, над ним есть своя игра, ведущая к Духу. Про свою игру я сегодня не говорил, но об этом было в прошлый раз много, и наверно, еще будет.

«Своя игра» — это как-то звучит странно, наверно имеются в виду совместные игры, но, опять же, совместность приводит нас в социальность, и они превращаются в чужие?

МП: Да, совместные, конечно. Эта вещь у Винникотта очень подробно прописана: играя в свои игры, мы можем привлекать к соучастию в этой игре тех, кого захотим привлечь.

Но для них это будет своя игра?

МП: Если они участвуют в этом как в своей игре, то да. Это можно продемонстрировать на отличии музыкального ансамбля от оркестра: в оркестре оркестранты играют в чужую игру, там есть дирижер, который ее задает,  дело оркестранта — исполнять. В ансамбле все соучаствуют в своей игре, ансамбль — это со-участники своей игры.