Мы спать хотим… И никуда не деться нам
От жажды сна и жажды всех судить…

(Наум Коржавин)

1. Задача моя в этом мини-цикле — попробовать кого-нибудь немножко разбудить. Поэтому здесь будет много банальностей и тривиальностей по форме, но моя и ваша задача будет состоять в том, чтобы эти банальности и тривиальности прочувствовать, принять, что совсем непросто.

Банально и тривиально: мы завалены так называемой «информацией» самого разного рода и толка, и в общем-то приучены этой информации не очень верить. Вот не то что бы «не верить», — а не очень верить. Да, вот был такой Гурджиев, был такой Успенский, который написал книжку о Гурджиеве, вот мы прочли, вот покивали головами, и в общем оно не входит в нашу жизнь так, как входит, скажем, утреннее умывание и необходимость иметь какие-то деньги на жизнь. Про эти вещи мы понимаем, что они, можно сказать, «реальны». А вот про то, что сообщают нам Гурджиев с Успенским, мы не очень понимаем, не очень верим, что это — реально.

И назвав этот цикл «Нам с этим жить», я предлагаю попробовать отнестись к тому, что нам сообщают, вполне всерьез. Если нам говорят, что мы спим, оно, конечно метафора, но мы имеем возможность в эту метафору вдуматься, понять, что бы это могло значить, и принять это как нечто происходящее «на самом деле». Если нам говорят, что мы в тюрьме (эта метафора имеет гностический оттенок), мы имеем возможность понять, что имеется в виду и отнестись к этому как к тому, что происходит «на самом деле».

Речь идет о довольно странной вещи: о возможности принять то, что нам сообщает Гурджиев через Успенского. Принять это совершенно всерьез и как некоторую реальность. Я думаю, что здесь люди уже разделяются по тому, что многие читатели Успенского, слушатели этих лекций (или каких-то других) делать это реально не будут и отнесутся к этому как к одной из теорий, которые в общем не очень влияют на жизнь (на то, что называют реальной жизнью). Но есть некоторые, — надеюсь я, — кто способен отнестись к этому всерьез.

В этом месте я хочу напомнить, что лично я полагаю, что так называемое «учение Гурджиева» или те вещи, которые мы от него узнаем, необходимы, но недостаточны. Недостаточны, но необходимы. То есть, приняв некоторые истины, нам еще придется соображать, как с этим быть, что с этим делать.

2. Начнем с того, что в так называемом «учении Гурджиева» (в разных его вариантах, но в этом — единых) с самого начала речь идет о том, что это не "эзотерическое" дополнение к чему-то «обычному-нормальному»: ну вот живут люди обычно-нормально по будням, а воскресенье еще и в церковь или в театр ходят. Так вот, то, что говорит нам Гурджиев, не "дополнение", здесь с самого начала утверждается, что жизнь обычных людей ненормальна.

Это довольно странное утверждение. Хочется, конечно, поговорить о том, ненормальна эта жизнь относительно чего и что нормально. Но там указывается один довольно серьезный и точный критерий. И состоит он в том, что люди обманывают себя относительно того, как они живут, и что они имеют. То есть осознание людей не соответствует тому, как они реально бытийствуют.

Опять же, здесь можно задаться вопросом, почему это ненормально. И согласиться с тем, что-де как живут «люди», так и живут, нам-то что. Но когда я говорю о принятии всерьёз, я говорю о том, что предлагается проверить, имеется возможность проверить, что это мы с вами живем ненормально.

Здесь, конечно, возможны разные реакции на это утверждение. Например, пессимистические: от многих людей слышал, что то, что предлагают Гурджиев и Успенский, настолько сложно и настолько далеко — сорок верст и все лесом, — что утверждение, что мы живем ненормально, если его принимать, вызывает довольно тяжелое чувство, что-де «все не так». От него хочется отделаться и делать вид, что все-таки все «так». Но можно реагировать иначе, предположив, что другая жизнь, жизнь другого уровня, другого качества, не только возможна, но и нормальна. То есть является законным достоянием существа, которое можно назвать человеком, и которое называет себя человеком.

Важный момент состоит в том, что эта возможность находится не где-то там, а прямо здесь. Это тоже тривиальность, хотя с другой стороны — не очень, потому что пути (три пути по Гурджиеву) предполагают уход из этой жизни (если вы хотите Чудесного, то бросайте все и уходите, куда скажут, — в монастырь, пустыню, Школу). А на так называемом Четвертом Пути нам говорят, что все, чего мы можем хотеть, — здесь.

Хотя у Гурджиева самого в разные моменты были практически разные подходы к этой теме. И то, что Институт Гармоничного Развития Человека во Франции (в Приере) реализовался как «уход» от обычной жизни, как бы немного противоречит тому, что мы читаем у Успенского, что-де Работа начинается там, где ты есть. И более того, что только там она и может начаться, а если ты попытаешься куда-нибудь отсюда деваться, то упустишь многое, из того, что для работы важно — мне эта точка зрения ближе. Работа происходит там, где ты есть и где ты живешь так, как ты живешь. И если и нужно действительно уйти, то сделать это нужно не внешним образом, не хлопнув дверью, а каким-то иным, внутренним образом, и так, чтобы сохранить все, что мы здесь имеем, но только в другом качестве.

3. Значит, Работа начинается там, где мы себя обнаруживаем. И где мы себя обнаруживаем? Я хочу предложить довольно банальную формулу, которая в действительности не только не банальна, но представляется несущей в себе довольно большой заряд силы. Звучит она так: люди живут так, как они живут. Я живу так, как я живу. Ты живешь так, как ты живешь. Он живет так, как он живет. И так далее.

Небанальность этой формулировки начинается с того, что люди как правило не знают, как они живут. Кто-то живет себе и вообще об этом не задумывается. А тот, кто задумывается — не знает, потому что средства концептуализации и описания довольно мало соответствуют тому, что можно увидеть, если посмотреть, как оно «на самом деле».

Здесь прежде всего необходимо различить три разных уровня, на которых описание и понимание довольно различны: макро, мезо и микро. На макро-уровне люди привычно как-то себя описывают. Кто-то через занятия, кто-то через отношения. Один говорит, «я химик», другой говорит, «я мать своих детей», и так далее.

Предполагается, что как-то оно реализуется на мезо-уровне. То есть химик, допустим — студент или исследователь в НИИ, день за днем живет как химик, или мать живет как мать, или еще как-то в соответствии со своим описанием на макро-уровне. Между тем реальное соответствие довольно слабое. Я постоянно рассказываю об этом на примере студента, который пришел учиться в институт «на» этого самого химика. Не очень представляя себе, что значит — химик, что значит учиться на химика. А на мезо-уровне он просто имеет расписание занятий, на которые он ходит или не ходит, более или менее прилежно на этих занятиях что-то слушает, потом выполняет или не выполняет какие-то задания. Интересно, что и в том, и в другом случае, он продолжает предполагать, что он "учится на химика" (или, не приведи Господь, на психолога).

Ну и наконец на микро-уровне — там, где миг за мигом протекает жизнь, сидит он на лекции или на семинаре, и что происходит, о чем он там думает? А потом он не сидит на лекции или семинаре, и что собственно происходит, и какое это может иметь отношение к его осознанию себя на макро-плане?

Для простого описания образа жизни можно задать две сетки: (1) по сферам (чем я занимаюсь, чему я посвящаю свое время — работа, учеба, какая-то семейная жизнь, какая-то личная жизнь, друзья, хобби) — раскидать, чем я занимаюсь; (2) описание жизни день за днем, неделя за неделей, год за годом. Когда эти две вещи реально осуществляются, у многих это вызывает удивление, в особенности у тех, кто выполняет эту процедуру впервые. Потому что оказывается, что время и энергия посвящаются вовсе не тому, что человек о себе думал. И происходит много того, что в осознание себя на макро-плане вообще как бы не включается, как бы не замечается.

Я люблю рассказывать пример, как однажды пришла ко мне клиентка, я ее расспросил, как она живет, и потом вернул ей это описание. И она была совершенно в шоке. То есть она вроде бы знала, что она живет вот так. И она вполне могла рассказать об этом подружке по телефону. Но когда я ей это описание вернул, что вот так она и живет, стало понятно, что все ее проблемы без изменения чего-то в этой жизни, совершенно неразрешимы.

Тут я напомню образ лабиринта. Одна компания сновидцев («хакеры сновидений») называют лабиринтом определённый тип снов. В моем личном опыте это сны, когда я заблудился. Сначала я близко от начальной точки, и мне кажется, что вернуться туда довольно легко. Я пытаюсь это сделать, но почему-то я каждый раз иду не обратно, а ищу какой-то другой путь вернуться. На этом другом пути я заблуждаюсь все больше и больше, и в конце концов я обнаруживаю, что заблудился совершенно безнадежно (подробнее в моей последней книге, глава 1−1−4).

В переносе на так называемую обычную жизнь это выглядит вот как. Человек живет на каком-то уровне, в какой-то системе координат. Как правило сталкивается с каким-то количеством проблем, и эти проблемы принципиально неразрешимы на том уровне, на котором он живет. Как психотерапевту мне это очень понятно на психологических проблемах. А выход там состоит в том, чтобы подняться на более высокий уровень. Для этого надо найти портал, через который можно подняться. Иметь или добыть достаточно энергии, чтобы пройти через этот портал.

4. Здесь можно вернуться к метафоре о том, что обычный человек, то есть мы с вами, спит. Во сне, — если не говорить о так называемых осознанных сновидениях, — в обычном сне, даже если мы его помним, обычно мы там «как бы» присутствуем, мы не имеем вообще никаких возможностей: нам снится то, что нам снится. Попробуйте туда заглянуть и понять: мне может сниться, что я что-то делаю. Даже мне может сниться, что я что-то выбираю, куда-то иду, как-то действую. Но при этом, когда я уже проснулся, когда я здесь, мне ясно, — и нужно попробовать это понять, как говорил Гурджиев, всей своей массой, — там мне снится то, что мне снится. И нет никакой возможности это как-то изменить.

Когда мы переходим в обычную жизнь, когда мы вроде бы пробудились, нам мнится, что мы чего-то решаем, выбираем, делаем что-то, у нас программы, проекты. Если внимательно отнестись к тому, что говорит Гурджиев, то можно понять и найти достаточно очевидные примеры, когда это происходит так же, как во сне.

Разница, очень существенная, состоит в том, что в так называемом «проснувшемся» состоянии, то есть в обычной жизни, возможности у нас есть. Их немало. Надо их находить, причем особым образом. Но не знающий человек этого не делает. Ему мнится, что он выбирает то, что он выбирает, и делает то, что он делает, сам по себе, — так же как во сне (в буквальном смысле сне) человеку снится, что он что-то делает. И нужно специальное, в буквальном смысле эзотерическое знание, чтобы предложить человеку искать возможности, научить их находить и уметь ими пользоваться.

Впрочем, есть набор сфер, где совершенно независимо от всякого Гурджиева этим занимаются и этому учат. Это сферы творчества. И есть субкультура, которая творчество ценит именно как творчество. То есть как возможность что-то сделать нетривиальным образом. Когда большой артист на сцене действительно творит, там происходит что-то выходящее за пределы обыденного сна. К сожалению, Гурджиев туда не смотрел, поскольку он жил, как мы его знаем, в очень чуждой, непонятной для него культуре. Он совершенно не понимал, что Лев Толстой — творец, и обсявкал его за то, что он неправильно отнесся к Евангелию. Когда я читаю про это, у меня ощущение такое, что Гурджиеву ни разу не попадался великий артист. Но, впрочем, когда он рассказывает про культуры, которые ему близки (как ковры ткали и т. п.), там явно есть привкус не-механичности.

Мне повезло, и с очень раннего времени у меня была хорошая учительница в музыкальной школе, которая эту действительность мне передала, а потом были и другие такие учителя. Я воспитан в представлениях о возможности, ценности, не банальности творчества, представлениях об этой специфической действительности, которая не-механична. Но Гурджиев прав, утверждая, что эти моменты редки, и происходят они в достаточно специфической действительности, и как человек, даже гениальный артист или художник — вовсе не то, чем следует быть человеку, и в своей жизни он не является тем, чем является в своем творчестве. Это очень специфический европейский выверт, — такая профессионализация гениальности. А так в общем люди живут так, как они живут. Ты живешь так, как ты живешь. Я живу так, как я живу. Нужна немалая, довольно серьезная подготовка для того, чтобы привести человека к пониманию того, что он себя обманывает в осознании того, как он живет.

5. Здесь я напомню три слоя, о которых говорил в прошлом цикле. Внизу — зверушка — биологическое существо; жизнь в биологическом смысле. На зверушку присажен человек как социальное существо с его персоной. Выше находится возможность сознавания, то есть моменты, когда человек сознает, что происходит, что он делает. Вот между этими двумя слоями, собственно, все и происходит. Сознает себя без специальной направленности на это человек редко.

Кстати, в хороших традициях обучения музыке есть такая достаточно распространенная среди хороших педагогов формулировка. Она не только звучит, но этого добиваются: педагог говорит ученику: «Слушай себя». И тут я приведу метафору, существенную для всей нашей так называемой Работы. Я довольно долго, несколько лет преподавал фортепиано в ДМШ. И часто наблюдал, что более или менее одаренные музыкально ученики играют в каком-то смысле хуже, чем бойкие, «игролюбивые». Почему? На микроуровне выясняется, что, когда я приучаю способную девочку слушать себя, то есть слушать, что у нее звучит, у нее происходит тяжелая сшибка. Потому что то, что у нее звучит, довольно сильно отличается от того, чего ей хотелось бы. У девочки, которой не интересно, что у нее звучит, может получаться бойко, звонко, иногда весело. В общем — ей неважно. А вот музыкальной девочке хотелось бы добиться того, чтобы у нее звучало, как ей хочется, но в условиях обычной ДМШ это не очень реально. Это требует большой работы и происходит у тех, кто впоследствии действительно станет пианистом. Это требует часов и часов работы. А у обычной этой музыкальной девочки много интересного в школе, какие-то дела в семье, вообще какая-то жизнь. Ей не до того, чтобы многие часы посвящать тому, чтобы звучало так, как она хочет. А там еще при этой работе уточняется, чего хотеть, что возможно. Поэтому она старается себя не слышать. Это воронка положительной обратной связи. Чем меньше она себя слушает, тем хуже у нее получается, чем хуже у нее получается, тем меньше она хочет себя слушать.

Кстати, обобщая это и вынося за пределы этой причудливости (игра на фортепиано — это все-таки вещь причудливая, человеку не свойственная), можно вспомнить, что у Перлза есть подробное описание, почему человек заглушает свою awareness — именно в силу дискомфорта. Хорошо, легко и приятно включить awareness, находясь в лесу, или на речке, или в поле, в благостном настроении и состоянии. Вот природа, вот я сознаю себя. А если ты находишься в ссоре с ближним, где достаточно дискомфортно, включать awareness, — ну вот совсем неохота. Кстати, на наших группах, которые я называю «контекстами», выясняется, что просто запомнить, что происходит, людям тем труднее, чем больше они вовлечены в происходящее.

Итак. Мы живем так, как мы живем. Сознавать и осознавать это необходимо ради того, чтобы не обманывать себя, то есть ориентироваться. Поскольку без этого сновидческое состояние совершенно неизбежно: если ты не ориентируешься, ты совсем ничего не можешь. Опять же, во многих культурах ориентирование в профессиональной сфере культивируется, поощряется и требуется, а ориентирование в обычной жизни — наоборот, не культивируется, как бы не принято. Чтобы знать, как ты живешь, нужно, во-первых, включать awareness, то есть сознавание, а во-вторых, нужно каким-то образом складывать это в виде осознания. Сознавание, — во всяком случае у нас, начинашек, — довольно ограничено по объему, т. е. нужно очень сильно измененное состояние сознание, чтобы сознавание включало большие объемы, чем текущее что-то. Для ориентировки необходимо осознание, а осознание происходит в определенных терминах концептуализации. Про какие-то я уже сказал — про эту сетку ортогональных представлений: расклад по времени и расклад по сферам.

6. Из всего этого, следуя замыслу этих лекций с самого начала, я выделяю представление об Игре как средстве разотождествления — отделение себя как персонажа от себя, играющего этого персонажа.

Моделью здесь может служить то, что может происходить в развернутых компьютерных играх, в пределе — с полным погружением. Мы можем также использовать представление, что мы все — «попаданцы» (так это называется в определенном жанре фантастики). Высоким штилем это звучит как один из центральных терминов у Хайдеггера — «заброшенность». В нашей среде более известна формула Кастанеды «Я являюсь сном своего сновидящего». В более традиционных представлениях: Душа посылает человека в воплощение.

Во всех этих терминах предполагается, что, находясь где-то в какой-то игре, какой-то действительности, я на самом деле не принадлежу ей, а я сюда пришел или попал. Я не отсюда. У Лукьяненко в одном из романов про хакеров, которые зависали в пространстве игр, была формула выхода (для тех немногих, кто мог ею воспользоваться): «Глубина, глубина, я не твой». Или еще одна хорошая метафора: Джонни Депп обычно играл человека «немножко не отсюда»: я конечно сюда попал, я с вами играю, но я — что-то другое.

Принятие обстоятельств игры Персонажа за реальность и есть отождествление. У Клаудио Наранхо (был такой психолог, немножко эзотерик) есть хороший термин «обскурация». Отождествление — это обскурация (закрытие, затемнение) бытия существованием. У меня есть бытие и это бытие воплощается в каком-то существовании. А я существование в его конкретности принимаю за бытие.

Что вовлекает человека в игру? Чтобы детеныш превращался в ребенка и образовывался в человека, необходимо воздействие социума. Детеныш пре-образуется в человека, и социум осуществляет это пре-образование. В последнее время довольно распространено представление о социуме как о системе, в самом глубоком и понятийном смысле слова «система». Вне этой системы детеныш человеком не становится. Более конкретно, в соответствии с культурно-исторической концепцией Выготского, высшие психические функции образуются посредством интериоризации, т. е. вбирания внутрь того, что первоначально существует как коммуникация между ребенком и воспитателем. Я это подробно описывал на понятии воли: сначала родитель ведет ребенка, потом у ребенка внутри образуется представитель родителя, являющийся зачатком собственной воли, и т. д.

Но за это вочеловечивание человек платит включенностью в текущий социум. т. е. необходимостью занимать в нем какие-то места, выполнять какие-то роли, участвовать в каких-то играх. Но для возможности Работы важно понять, что образование человека как человека, т. е. присаживание персоны к зверушке — это один процесс, а вставление человека в те или иные роли в текущем конкретном социуме — это другой процесс. Это та интуиция, которая создала в 20 веке так называемую культурологию — возможность увидеть, что бывает не только так, как это происходит в данной культуре, но и иначе. Не как в моем социуме, в моей субкультуре, а много как по-разному. В социологии это еще фиксируется различием терминов «социальный» и "социетальный". Социетальность — это действительность текущего социума. За вочеловечивание человек платит включенностью в текущий, данный, частный социум. Такие вещи как культурология, история, философия, религия направлены на то, чтобы указать ему на это различие и на возможность по крайней мере выходить из конкретных социетальностей, дистанцировать себя от по крайней мере некоторых из своих ролей.

Тут, кстати сказать, возможность и одновременно ловушка религиозного подхода. Вроде бы религиозный подход дает возможность быть Отшельником, но без специальных средств обучения это отшельничество довольно быстро становится тоже ролью. То есть без специальной работы по подъему на уровень сознавания — на уровень self (кстати, психоанализ — в лучших своих проявлениях — тоже туда приводит, это Винникотт и Кохут). Для этого нужно поддерживать отшельничество как отшельничество, а не как социальную роль, что требует специальных средств.

В заключение — заброшенный вопрос для дальнейшего. Мы говорили о том, как человек попадает в игры — посредством механизма социализации. Но дальше возникает вопрос, что держит человека в Игре.

Есть иллюзия или миф, что это происходит ради нужд зверушки, то есть: ну надо же где-то жить, что-то есть, и т. д. А для этого нужно какое-то место в социуме, который эти возможности предоставляет. Но это миф, потому что в процессе социализации в сознание новообразующегося человека внедряется идея, что надо обязательно быть кем-то. Ты уже кто-то, и надо это поддерживать. Есть возможность это менять — всякого рода социальная мобильность, но надо все равно менять шило на мыло, надо все равно быть кем-то. Отследить это в себе работающему человеку совершенно необходимо.

Прямое отшельничество когда-то вроде бы было неплохим средством. Хотя не всегда это работало, и недаром монастыри превратились в, как нынче описывают, довольно неприятные змеюшники. Так вот «на самом деле» биологическое выживание носителей социальности — это задача социума. А человек в социуме является как правило не единицей, а элементом. И когда он рационализирует свою причастность ролям через необходимость удовлетворять хотя бы потребностям выживания зверушки — это миф. Про это интересно пишет Кастанеда, напоминая, что у обычных людей опыта не-выживания как правило нет. Критические ситуации бывают, но совсем не это заставляет человека придерживаться каких-то ролей.