1. Гурджиев утверждает, что мы с вами функционируем как машины, если и насколько и когда не практикуем, не включаем сознание и волю. При этом он настаивает на том, что машину надо изучать. Хотя бы для того, чтобы адекватно управлять ею, когда мы включим сознание и волю, и также для того, чтобы понимать, что происходит, когда мы функционируем просто на уровне аппарата.

Итак, машина человека. Гурджиев начинает с того, что эта машина управляется не одним умом, а несколькими более или менее независимыми «умами». В группах времен Успенского эти «умы» назывались «центрами». Я к этому наименованию привык, будем дальше им пользоваться. Эти «центры» в нынешних терминах (Гурджиев искал разные аналогии, похожие на то, как мы сейчас можем это описать) — что-то типа компьютеров. (Термин «человеческий биокомпьютер» ввел Джон Лилли).

Во «Всё и вся» Гурджиев говорит о трехмозгном существе, имея в виду интеллект, эмоции и тело. Более подробно по Успенскому различаются пять центров: три телесных — двигательный, инстинктивный и сексуальный, и дальше эмоциональный и интеллектуальный центры. В разных лекциях Гурджиева вы можете встретить некоторые разночтения и варианты, но поскольку описание Успенского здесь четко, ясно и определенно, будем им и пользоваться.

Говоря о трехмозгном существе Гурджиев также пользуется метафорой «повозка, лошадь и кучер». Повозка — это три телесные центра (двигательный, инстинктивный и сексуальный), лошадь — эмоциональный центр, и кучер — интеллектуальный центр. Гурджиев много говорит о разобщенности центров, об их неправильном функционировании. Центры или биокомпьютеры работают на определенных программах, отчасти врожденных, отчасти внедренных в воспитании и обучении.

Про двигательный центр все достаточно понятно — и про врожденные программы понятно, и про то, как происходит обучение двигательного центра. У Успенского есть много интересных замечаний про двигательный центр. По-видимому, для Гурджиева это был основной, фундаментальный центр его работы. Мы можем сослаться на "гурджиевские движения" и т. д.

Инстинктивный центр (неудачное название, потому что в этологии инстинктом называется нечто совсем другое) — это все, что происходит в организме ради его собственного адекватного функционирования. Это здоровье и органическое функционирование. Это то, что у Аристотеля называется растительной душой, начиная от пищеварения и кончая аппаратурой зрительного восприятия.

Современной психологии хорошо известно, что зрительное восприятие — очень сложный механизм, включающий интеллект, эмоциональность со всеми соответствующими культурологическими импликациями, т. е. мы видим то, что мы умеем видеть, опредмечиваем свое видение так, как учит нас культура, в которой мы существуем. Это все в целом не про инстинктивный центр. Про инстинктивный центр здесь можно как чистую работу инстинктивного центра, как пример, принять чистое восприятие цвета, без указания, какой это цвет, без описания. Просто чистое восприятие цвета.

Сексуальный центр отличается от этих двух тем, что он работает на высоких энергиях и высоких скоростях.

Здесь необходим комментарий и указание на одну из сторон гурджиевского описания мира. Гурджиев в своем описании картины мира утверждает, что все материально, вплоть до высоких духовных проявлений — то, что мы назвали бы божественными проявлениями. Все это материально, но только материальность имеет разные качества. Качество материальности зависит от скорости вибраций, которые происходят в определенном материале. Чем больше скорость вибраций, тем меньше плотность этой материи, и наоборот, чем ниже скорость вибраций, тем больше плотность материи.

Центры работают на определенных энергиях. У этих энергий есть соответствующие носители. Эти определенные энергии разнокачественные, различаясь от довольно грубых до довольно тонких. Тут мы вспоминаем знаменитую алхимическую формулу: «Учись отделять тонкое от грубого». Этим мы в гурджиевской Работе и занимаемся, если ее описывать в определенном аспекте.

Итак, сексуальный центр работает на тонких и быстрых энергиях. Поэтому он трудно управляем из, например, интеллектуального центра, который работает на гораздо более грубых медленных энергиях. Близко к интенсивности и быстроте работе сексуального центра подходят высшие отделы эмоционального центра.

Центры по Гурджиеву сами по себе делятся на разные ступени по тонкости и мощности. На три подразделения, которые условно также именуются двигательным, эмоциональным и интеллектуальным. Каждое из этих подразделений, в свою очередь, делится на три ступени. Получается девять ступеней. Это все в опыте можно и нужно наблюдать. Низшая часть центра — это грубая работа, чем выше — тем работа интенсивнее, тоньше.

Об эмоциональном центре у Успенского меньше всего, к некоторому огорчению. Можно сказать, что невнимание к этой стороне дела было одной из сторон, на которых Успенский погорел. Хотя у Успенского есть, вслед за Гурджиевым, важный подраздел о работе с отрицательными эмоциями. Это важный аспект Работы, потому что Гурджиев замечает, что работа с отрицательными эмоциями — это одно из наилучших мест для начала Работы.

Интеллектуальный центр на низких уровнях — это мышление как комбинирование слов, оторванное от реальности, а на более высоких — это включение интеллектуального центра в совместную деятельность центров. На низших уровнях, как напоминает нам Гурджиев, центры разобщены, т. е. кучер (интеллектуальный центр) не умеет обращаться с лошадью (эмоциональный центр), эмоциональный центр оторван от самой повозки (двигательный центр).

Это то, что у Гурджиева-Успенского называется «формирующим аппаратом» — прежде всего, это касается функционирования интеллектуального центра, который просто складывает слова без реального вникания в их смысл и их сочетания, и это складывание слов образует для человека то, что называется ложной личностью.

Чем выше уровень функционирования центров, тем в большей степени они начинают взаимодействовать. Как об одном из высоких пиков взаимодействия центров Гурджиев говорит о понимании в отличие от знания или умения. Понимание требует взаимодействия всех трех центров и происходит на уровнях не ниже шестерки-семерки.

2. Работа с центрами, с этими машинами — это, прежде всего, для начала, самонаблюдение — Работа, которую можно/нужно начать прямо сегодня и продолжать всю оставшуюся жизнь, причем наблюдения становятся все более и более тонкими, дифференцированными и точными. Для начала нужно научиться точно и конкретно различать работу разных центров: вот это работа интеллекта, вот это работа эмоций, вот это работа инстинктивного центра, а это двигательного. Для начала даже это может быть для кого-то сложным.

Дальше очень важно научиться различать уровни работы центров. Поначалу это может переживаться, наблюдаться как более тонкая и более грубая работа. Затем вы начинаете дифференцировать наблюдения хотя бы на три крупных уровня, затем на еще более точные девять уровней. До девятки нам с вами далеко. Восьмерку-семерку мы можем увидеть, если не на себе, то на других.

Разделение центров служит у Гурджиева основой фундаментальной типологии. Обычных людей он подразделяет на три типа, в зависимости от того, на что люди преимущественно опираются в своей жизни. Преимущественная опора в жизни на телесный центр, эмоциональный центр или интеллектуальный центр создает то, что является жизненно важной гурджиевской типологией. Он это называет человеком № 1, человеком № 2 и № 3 — соответственно, человек телесный, человек эмоциональный и человек интеллектуальный. Это, как можно понять, отсылка к эннеаграмме. Типы, по-видимому, являются врожденными. Это важно, потому что, формируя ложную личность, человек начинает взаимодействовать с жизнью, акцентируя определенный центр и, как правило, не тот, который соответствует его врожденной типологии (в школе Калинаускаса это называется «врожденная доминанта»).

В частности, поскольку в нашей культуре ценится интеллект, очень много людей пытаются функционировать, опираясь на интеллектуальный центр. Но поскольку интеллектуальный центр у них — далеко не самое сильное место, в результате они работают не разумом, а рассудком, тем самым формирующим аппаратом, — словесными методиками, указаниями, псевдо-ценностями — тем, что в гештальт-терапии называется интроекцией. Пытаясь руководствоваться рассудком, опирающимся на интроекты, человек гасит, глушит собственную природу. Допустим, ярко-эмоциональный или ярко-телесный человек пытается жить, опираясь на интроецированные правила, или указания, или методики. Получается довольно криво.

В своей психотерапевтической работе я не один раз с этим сталкивался, и мне удавалось людей перенаправить, предложить меньше ориентироваться на не очень сильный у них рассудок, а ориентироваться на то, что у них врожденным образом является типологически сильным: либо на эмоции, либо на телесность. Я знаю, что это возможно и необходимо. Поэтому типология людей № 1, № 2 и № 3 очень важна для практики жизни.

У людей с очень сильной ложной личностью добраться до того, что у них реально типологически сильно, не всегда легко. Когда человек сильно забит рассудочными определениями своего поведения, своей жизни, то добраться до того, что у него в реальности, не так легко. Это оказывается возможным в трудных, напряженных, стрессовых моментах. В этот момент человек вдруг определенно начинает опираться на тот центр, на работу того центра, который у него врожденно силен.

Еще одна Работа, которую я могу вам порекомендовать — это Работа по организации для себя хрестоматии по центрам. Для начала по Успенскому, по книжке «В поисках чудесного», потом скучную и неуклюжую книжку «Четвертый путь» тоже можно привлечь, потому что там много полезного и интересного материала. И собрать для себя хрестоматию по центрам. Крайне важно какую-то часть своей Работы посвящать работе с текстами.

Еще одно гурджиевское замечание по поводу самонаблюдения центров. Поначалу вы будете сталкиваться со сложными случаями, особенно, если вы займетесь различением уровней работы центров, когда вам будет не очень понятно, с какой частью какого центра вы сейчас имеете дело. Будут моменты, которые понятны, вполне ясны, и моменты, которые не очень понятны. Гурджиев дает такой совет: опирайтесь на то, что вам определенно ясно, фиксируйте это, запоминайте это. Чем больше вы фиксируете ясные для вас случаи, тем в большей степени вы можете рассчитывать, что сложные, непонятные случаи начнут постепенно проясняться.

Это указание действует на всякое самонаблюдение, на всякое различение. Опираться на случаи, которые ясны, фиксировать и запоминать их, и в этой работе сложные случаи все в большей степени проясняются.

3. Я рассказал про то, как Гурджиев описывает машину человека с точки зрения центров. Однако это не более чем аппарат, всего лишь аппарат. Аппарат функционирует, когда им кто-то пользуется. Если возвращаться к метафоре повозки, лошади и кучера, можно вспомнить, что Гурджиев в своей последней лекции во «Всё и вся» (и во многих других местах) приводит еще одну фигуру — того, кто на этой повозке едет. Это не кучер. Кучер везет ездока туда, куда ездок закажет.

Кучер — это мышление. Но мышление у обычных людей и даже у интеллектуально продвинутых людей склонно выдавать себя за сознание и за волю, хотя это разные уровни. Есть уровень аппаратуры — давайте представим себе постепенно входящие в нашу действительность самоуправляемые автомобили. Мы скоро будем иметь самоуправляемое такси, в которое мы можем сесть. Там есть сама повозка, есть движущая повозку энергия — лошадь, есть компьютер, который этим всем управляет. Вопрос: кто садится в это такси?

Здесь Гурджиев рассказывает Успенскому про то, что человек не един, не бывает постоянно тем же самым, и эти разные люди в одном и том же человеке ведут себя по-разному. Вы помните эти пассажи: «Вы думаете, что имеете дело с Иваном, Иван не может солгать. Но прошло какое-то время, сменилось что-то и, смотрите, это уже не Иван, а Петр, а Петр как раз не может не солгать. Вы удивляетесь: как это? А просто это другое „Я“».

У обычного человека в обычной ситуации этот ездок, — тот, кто садится в повозку и указывает кучеру, куда ехать, — вовсе не является подлинным «Я», практикующим сознание и волю. Это человек, который едет, не очень представляя себе, куда ему нужно, и не по своим делам он едет. Ездок садится в эту повозку, приблизительно говорит кучеру, куда ехать, колымага, треща и дребезжа, начинает двигаться. Случайный пассажир садится в это автоматизированное такси, т. е. пользуется этой аппаратурой, и едет не по своим делам.

У Успенского вы можете найти указание на возможное развитие этого пассажира. Это концепция заместителя управляющего: многие «Я» организовались в какую-то инициативную группу, и этот заместитель управляющего пытается сообразить, куда же ехать.

Все это действительно можно наблюдать: множественность «Я» можно заметить, наблюдая за собой и за другими; каждый из нас переменчив. В обычном языке, в обычных представлениях это отрабатывает через представления о состояниях, настроениях, социальных ролях. Действительно, сейчас это один человек, с одними установками, через какое-то время вы можете с удивлением обнаружить, что это другой человек, с другими установками, другими ценностями и прочее.

Что с этим делать?

Я эти многие гурджиевские «Я» называю субличностями, и имею за этим определенный, и теоретически, и методически организованный способ Работы. Особенность ее состоит в том, чтобы, не рассчитывая на то, что мы бросим нашу обычную жизнь, эту обычную жизнь с помощью того, что мы нашли у Гурджиева, совершенствовать. Но при этом у Гурджиева есть едкое замечание, что некоторые люди, пускаясь в Работу, собираются не проснуться, а улечься поудобнее в своем сне. Для нас речь идет не о том, чтобы улечься поудобнее (хотя в некоторых разделах психотерапевтической и коучинговой работы этим тоже приходится с огорчением заниматься), но наша реальная Работа состоит в том, чтобы совершенствовать нашу жизнь в направлении к возможности проснуться.

У людей в Работе бывают моменты, — Джон Беннетт называет их «джартклом», — когда ты чувствуешь, что ты в совершенно в другом сознании, что ты как бы проснулся и оглядываешься вокруг другими глазами. Эти моменты достигаются благодаря интенсивной Работе, бывают редко, хотя при интенсивной Работе становятся все более частыми.

Для того, чтобы организовывать Работу, нужно уметь описывать, как же мы реально живем с точки зрения гурджиевских понятий и представлений. Но не в плане простой критики, а в плане понимания того, как это происходит.

Когда я об этом рассказывал в прошлом цикле лекций, я прибегал к любимому анекдоту. В 30-е годы в Советском Союзе из училища механизаторов выходит способный парнишка, держит в руках диплом с отличием и говорит: «Вот я многому научился, я умею управлять трактором, умею даже кое-что починить, если не очень сложно. Одного не понимаю: как же он без лошади-то едет?». Это кажется анекдотически смешным, хотя, с другой стороны, мы понимаем, что этому способному парню объяснить, как работает двигатель внутреннего сгорания, не так-то просто, для этого ему нужно пройти совсем другое обучение.

Для того, чтобы не просто поверхностно пользоваться трактором, а действительно со всем этим работать, в том числе и совершенствуя наш парк механизатора, нужно понимать, как он без лошади едет.

4. Теперь я ввожу понятие субличности и говорю, что тот, кто садится в нашу повозку и пользуется аппаратурой — это субличность. Субличность устроена следующим образом. Я тут обращаюсь к гурджиевской триаде, Закону трех. Одна из сил, которая образует субличность — это социальная роль, т. е. то, чего в данный момент, здесь и теперь социум ожидает от человека и на что человек соглашается. Другая сила, которая здесь действует — это аппаратура. Можно ее обозначить юнговским термином «персона», т. е. это та сторона человека, которая выполняет, исполняет требования роли. Если подходить ближе к сегодняшней теме, это та самая аппаратура, насыщенная определенными программами деятельности, определенными энергиями, определенными средствами взаимодействия и возможностями взаимодействия между центрами, и т. д. В социологии Бурдье все это вместе называется габитус, — т. е. все, что человек умеет по отношению к этой роли, как именно он исполняет эту роль.

Большинство людей осознает себя с точки зрения роли и габитуса. Когда человека спрашиваешь, кто он такой, он обращается к этой схеме: «На златом крыльце сидели царь, царевич, король, королевич, сапожник, портной», — и отвечает, кто он такой. Это, конечно, правильно, это важно, невозможно познакомиться с человеком, не услышав от него это. Но если пристально смотреть с точки зрения Третьей силы, мы увидим, что сами по себе роль и габитус не встречаются, там нужна еще Третья сила. А Третья сила — то самое таинственное «Я». Это «Я», будучи назначенным, например, бухгалтером, осуществляет соответствующие бухгалтерские практики. Это «Я», попав в ситуацию, где я читаю вам лекции про уроки Гурджиева, задумывает и осуществляю эти лекции определенным образом.

Но тут можно попасть в ловушку: в представление об этом «Я» как о более обобщенных, или более глубоких, или более тонких сторонах того же самого габитуса. Поскольку где тут «Я», как его отделить от всех возможностей — довольно сложный вопрос.

Социальный человек не может не находиться в определенной роли. Нам это вменяется уже когда мы приходим в школу: школьник — это уже не ребенок, не любимый мамой Вовочка, а ученик 1Б класса, т. е. у него уже социальная роль. Когда он возвращается в семью, он вдруг обнаруживает, что он мамин сын — это теперь тоже роль. И дальше, когда мы получаем аттестат зрелости и т. д. Мы становимся заметными для социума, причем эта заметность для социума не внешняя, а внутренняя, это я даю отчет социуму о том, что я нахожусь в определенной социальной роли.

Никакая уединенность этому не мешает. Вспомним Робинзона, — очень яркий пример. Робинзон все время мыслит себя в соотнесении со своим социумом, ждет, что его найдут — его, в конце концов, таки находят, — ведет себя как единица своего социума с соответствующими ролями. Где бы мы ни были, мы находимся в социальной роли, т. е. в определенной субличности.

Сумму всех субличностей, в которых мы бываем, которыми мы владеем, весь шкаф наших субличностных костюмов можно назвать социальным телом. Так же как у человека есть организмическое, биологическое тело, так у человека есть социальное тело.

Мы можем сказать, что этот ездок на нашей повозке всегда находится в какой-нибудь социальной роли. Собственное «Я» у него не является активным. Активным может быть роль и активным может быть габитус. Чтобы сделать активным собственное «Я» и нужна гурджиевская Работа.

* * *

Итог. Человек как машина имеет определенное устройство. Эта машина устроена сложно. Следуя за Гурджиевым, мы говорим здесь о пяти центрах, помня, что упоминаются еще два верхних, к которым мы не имеем доступ. Эта машина, на которой едет социально востребованная субличность — это то, как мы живем, когда мы не практикуем сознание и волю. Эта машина может работать вообще без сознания и вообще без того, что Гурджиев понимает под действительной волей. Есть другая, более низко организованная воля, которая движет субличностями, когда сознание и реальная воля не включаются. Но та же самая аппаратура могла бы работать, когда и насколько мы включаем реальное сознание и реальную волю.