1. Я уже не раз цитировал четкое и точное определение Гурджиева, выписанное в конце «Всё и вся» большими буквами, где он говорит о том, что такое достойный человек. «Человек, — говорит Гурджиев, — это существо, которое может делать. А делать — значит действовать сознательно и по своей собственной инициативе». Слово «инициатива» я тут интерпретирую и дальше описываю как волю. Хотя не всякая воля инициативна.

«Существо, которое может делать», — возможно. То есть некоторые из нас имеют возможность становиться таким существом, потому что у человека есть возможность сознания и возможность воли. Хотя это другой уровень бытия, это эмерджентный скачок. В принципе люди наделены такой возможностью. Хотя очень мало кто этим пользуется даже в самой минимальной степени.

2. Напомню для начала про сознание. Нужно иметь в виду, что человек может функционировать бессознательно. Обыденное социальное функционирование человека включения и участия сознания не требует. Те, кто захочет следовать гурджиевским путем, посредством не совсем легкого наблюдения и самонаблюдения могут в этом убедиться, т. е. убедиться в том, что большая часть времени у других людей и у меня самого проходит преимущественно в бессознательном функционировании.

Всё время, что я занимаюсь идеями Гурджиева, меня интересовало, как же такое возможно, как же люди все-таки живут. Мы же с вами живем как-то, хотя и довольно бессознательно.

Объяснение того, как это возможно, я нашел и с разных сторон его рассказывал. Сейчас расскажу еще раз. Мы с вами с раннего детства и до сих пор приучены давать отчет в том, как мы живем. Сначала это был отчет родителям, потом он трансформировался в отчет каким-то внешним и внутренним фигурам. Мы такие отчеты постоянно даем. Так вот, то, что мы называем своим «Я», — это фигурант этого отчета.

Я, например, могу рассказать, что только что я обустраивал этот кабинет таким образом, чтобы картинка на экране была такой, какая она сейчас есть. Сознаюсь, я при этом, скорее всего, был не очень сознательным, но тем не менее, поскольку вот оно обустроено, я могу вспомнить, как я это обустраивал, делал то и делал се. Я могу думать, что это сделал «я», хотя на самом деле «меня» там не было, а было обусловленное определенными намерениями действие.

Если сказать об этом в семиотических терминах — для тех, кто в теме, — предполагаемое сознательно живущее «Я», мифологема, которая всем нам свойственна — это десигнат наших отчетов как знаково-коммуникативной деятельности. У знака нужно различать денотат и десигнат. Денотат — это предполагаемое реально существующее нечто, а десигнат — просто обозначаемая идея. Так вот, денотата у этой штуки нет, а есть десигнат — мифологическое «Я», которое дает нам возможность бессознательно проживать наши жизни, думая, что мы там есть, — хотя там никого нет.

Не так давно я по какому-то поводу подробно вспоминал свою жизнь, когда мне было 25−26 лет. Я тогда в первый раз женился, поступил в институт. Когда я это вспоминаю, мне, конечно, должно было бы быть стыдно за то, как я тогда себя вел по отношению к близким. Но я должен сознаться, что мне не стыдно, потому что, оглядываясь туда, на то время, и пытаясь вспомнить себя тогдашнего, я могу с полной уверенностью сказать: там никого не было. Не то, что меня там не было, а там вообще никого не было. Попробуйте это прочувствовать.

Может быть вам повезет, и в какой-то момент и в каком-то общении вы вдруг заметите, что в собеседнике, с которым вы общаетесь, никого нет. А может быть вам сильно повезет, и вы вдруг заметите, вот только что вы что-то делали, довольно увлеченно, — а там никого не было.

3. Следующий уровень касательно сознания — это уровень сознавания предметности, в которой мы движемся, то, что называется в современном американском буддизме «осознанность», «mindfulness" — они так на английский переводят буддийские термины, довольно неточно, потому что буддийские термины на английский никак не переводимы. Можно сознавать то, что вокруг меня наличествует — вот я смотрю на экран и могу сознавать, что я смотрю на экран, держу в руках бумажку с планом своей лекции, могу почувствовать пальцами, что я держу эту бумажку. Я могу сознавать то, что есть, на что я смотрю. Я даже могу сознавать то, что я делаю предметно, но при этом не очень замечая, что «я» это делаю. Это был бы уже следующий уровень сознания — самосознания, или того, что у Успенского называется «вспоминание себя» (я больше люблю перевод «самопамятование», «selfremembering»). Но пока мы говорим про уровень того, что в гештальттерапии у Пёрлза называется «аwareness».

Следующий уровень — самосознание. Здесь мало того, что сознание раздваивается, как это на картинке стрелками обозначено у Успенского. Здесь важно, что, сознавая себя, я сознаю себя, сознающего что-то еще. Я могу держать эту бумажку, я могу почувствовать, сознавать, что я пальцами ее держу, но я могу еще сознавать себя, сознающего, что я держу пальцами бумажку.

Это сложный уровень, хотя он тоже нам доступен. Мы можем, во-первых, найти это состояние самосознания, во-вторых, по возможности, его практиковать. По возможности — потому что это требует достаточного количества специальной тонкой энергии. Это получается, когда эта энергия у нас есть, и при этом есть в достаточном количестве, и перестает получаться, когда этой энергии становится недостаточно. Кто был достаточно задействован в такой работе, легко может вспомнить ситуации, когда я вспоминаю, что мне нужно было бы и я хочу вспомнить себя, но я не могу этого сделать, потому что мое состояние недостаточно тонко, у меня не хватает тонкой энергии. Это ощущение, что я в данный момент слишком туп, чтобы вспомнить себя. Со всеми нами, кто это практикует, кто занят сбережением и наработкой тонких энергий, такое бывает.

4. Путь, который предлагает Гурджиев, — эзотерическое христианство, — этот путь принципиально отличается от того, что предлагается и практикуется в буддизме. Там стремятся, в конце концов, добраться до сознания пустоты и не-Я, анатман. А у Гурджиева, наоборот, те, кто этому следует, стремятся сознавать себя. Точнее говоря, формировать себя, способного сознавать себя.

В этом состоянии воля оказывается реактивной и определяется предметностью. Я, например, сознаю себя, сидящим в этом своем кабинете, произносящим эту свою лекцию. И это сознание констатирует то, что происходит. У гениального психолога Курта Левина есть описание предметности, которая взывает к нашей психике, зовет, чтобы мы с этой предметностью как-то обходились. Левин смешно и точно пишет: «Пирожное хочет, чтобы его съели. Лесенка хочет, чтобы по ней поднялись или спустились» и т. д. Это то, что называется полевым поведением. В обычном состоянии взрослый человек не всегда ведет себя таким полевым образом, а чаще он выполняет то, что ожидает от него социальная ситуация.

Но эта социальная ситуация так же предметна, и так же предметно насыщена тем, чего предметность от человека требует. Сегодня настало 12 часов, я обещал в 12 часов начать лекцию, я в 12 часов начал лекцию. Абстрактно говоря, у меня был выбор не делать этого, но конкретно говоря, я был достаточно обусловлен на это время, на это место, на это действие. Предметность как бы руководит моей волей. Моя воля, которая дарована мне уровнем моего не животного, а человеческого бытия, — эта воля растворена в предметности.

Вочеловечивание человеческого детеныша состоит в том, что ему запрещают инстинктивное животное поведение (до некоторой степени), и дальше все наше поведение разделяется на какой-то низкий инстинктивный слой и собственно человеческое поведение. Ребенку запрещают инстинктивное поведение и вменяют определенного рода социальное поведение. Его приучают к человеческому пищевому поведению, человеческому коммуникативному поведению, туалетному поведению, и т. д.

Технически при этом у ребенка постепенно складывается в психике инстанция, которую я называю «представителем родителя». Например, приятель приятелю говорит «давай сделаем то-то, пойдем туда-то», а тот отвечает «мне нельзя, мне мама не разрешает». У него внутри есть представитель мамы, который ему разрешает или не разрешает. Само это представительство может быть не очень точным, но это уже не так важно.

Эта инстанция сначала подпитывается детско-родительскими отношениями конкретно — т. е. мамой, которая что-то велит и чего-то не разрешает, настаивает на этом. Если ребенок по малости лет забывает, ему каким-то способом подтверждают необходимость следовать этим указаниям, — либо с помощью увещеваний, любви и наград, либо с помощью наказаний. Инстанция эта укрепляется и, в конце концов, ребенок знает, как ему следует себя вести. Это то, что мы называем, следуя психоаналитикам, инстанцией Эго. Воспитанный ребенок имеет Эго, которое руководит его поведением и знает, как надо себя вести.

5. Дальнейший шаг развития воли состоит в том, что содержание, вменяемое этому Эго, постепенно авторизуется. Сначала это содержание целиком принадлежит родителям, «это делают так, а это делают этак»; затем оно принадлежит учителям, которые вменяют соответствующие социальные нормировки; затем растущий человек, сталкиваясь с многочисленными противоречиями в этих ценных указаниях, начинает сам что-то для себя решать, как надо и как не надо себя вести. И, по-видимому, дальше тонко и дифференцированно: с бабушкой он ведет себя так, с учительницей этак, а с мамой еще как-то. Содержание, которому следует Эго, постепенно авторизуется (для этого в психоанализе есть термин «Суперэго»).

И, однако же, сколь бы ни было авторизовано содержание Суперэго, оно, во всяком случае, поначалу, остается содержанием, вменяемым социумом. Социализированный человек знает и имеет необходимость вести себя в соответствии с тем, как ведут себя в данном социуме, в данной культуре, в данной субкультуре, в суб-субкультуре, и т. д., вплоть до семейной или компанейской суб-субкультуры.

В социуме даже авторизованное содержание закладывается воспитанием и социализацией. Суперэго ведет себя в соответствии с системой ролей и системой габитусов или способов исполнения этих ролей. В этом смысле и в этом отношении предметная воля теряет себя в предметности социального существования. Большое количество людей так и живет. Если мы вспомним здесь формулу Гурджиева, что человек — это существо, которое действует сознательно и по своей собственной инициативе, так вот то, что у Гурджиева называется «спящие люди», эти люди действуют не сознательно и не по своей инициативе, а исполняют социальные роли социально принятым образом.

6. Первый шаг развития собственной воли — это практика выбора и ответственности. Здесь в психологии и философии существует некоторая путаница. Философ и психолог имеют возможность, глядя на человека со стороны, сказать, что можно догадываться и описывать, чем определяется его выбор. Со стороны — да. Но мы говорим о формировании собственного «Я», о формировании собственной воли. Неважно, чем обусловлен мой выбор. Я могу совершить выбор, причем это мой выбор, а не следование каким-то обусловленностям, — такое вполне возможно: я, например, могу, двигаясь к какой-то цели, обойти какой-то квартал слева или справа. Может быть когнитивист-психолог потом гипотетически вычислит, почему я решил пойти направо или налево. Но я-то сейчас сам не привожу доводы, я могу сделать собственный выбор — я пойду налево. Или, подойдя к автобусной остановке, я могу решить, что я буду ждать автобуса, а могу решить, что я пойду пешком. Это мое решение, субъективно я сам для себя делаю этот выбор и принимаю на себя ответственность за последствия.

Я постоянно своим клиентам рекомендую практиковать систематически такого рода выборы. При этом подчеркиваю, что, как бы ни были незначительны последствия (допустим, я решил пойти пешком, а пошел дождь, у меня не было плаща, зонта, и т. д.; или я решил, что я буду ждать автобуса, а он приехал битком набитый и мне даже не удалось в него влезть), я принимаю на себя ответственность за последствия. Это мой выбор.

Несмотря на то, что всё содержание этого выбора по-прежнему социально обусловлено, относительно своей собственной воли я делаю шаг развития тем, что я совершаю выбор и принимаю на себя ответственность за этот выбор.

7. Должен сделать оговорку относительно необходимости здесь поглядеть в сторону, где идет речь о силе Эго, условно говоря, — о силе воли, т. е. о том, насколько я способен выполнять собственные решения, или насколько я способен принимать собственные решения и потом выполнять их, и т. д. Есть такая тема.

Скажу тут о терминах. Я предлагаю называть намерением то, что предшествует намеренному действию, т. е. когда я совершаю намеренное действие, предполагается, что у меня сначала в сознании, в психике формируется намерение, потом я это намерение исполняю. Неисполняемые как-бы-намерения я предлагаю назвать планами, проектами. Намерением я называю то, что реально исполняется. А то, что в быту называют «благими намерениями», это все я оставляю за терминами «план», «проект» или «я собирался». Здесь важно иметь в виду, что намерение предметно, и в иерархической организации предметности и намерения организованы иерархически. Большое намерение состоит из системы, суммы, суперпозиции мелких. И само может входить в бо́льшие намерения, и т. д.

Все эти психотехнически необходимые разговоры о силе воли и ее наработке я сейчас оставляю в стороне, имея в виду, что это очень важная тема, и мы к ней вернемся.

8. Мы говорили о том, что первый шаг воспитания реальной воли — это практика выбора и ответственности. Речь идет о сознательном выборе и сознательном принятии на себя ответственности. Это миг; возможно, что я потом про это забуду, возможно, что я потом начну совершать какие-то неподобающие умственные действия, например, говорить: «Ах, зачем же я так решил! Надо было бы…», что в высшей степени не психогигиенично, и от чего нужно всячески себя отучать.

Результатом практики выбора может стать работа по авторизации системы ценностей, т. е. авторизации Суперэго. Мы все, интеллигентные люди, эту работу совершаем, у нас Суперэго до некоторой степени авторизовано. Тем не менее, приходится сказать, что эта авторизация все равно происходит в рамках культурно-социально задаваемой системы ценностей.

Благая весть состоит в том, что в социуме, — в том социуме, с которым мы сегодня имеем дело, — действуют влияния «В», т. е. наличествует высокое искусство, высокая философия, даже высокая вера, и т. п. вещи. Через них до тех, кому это надо, доходит влияния «В», а через это для обладателей магнетического центра могут добраться даже и влияния «С». Эзотерика здесь состоит в том, что это нужно тому, кому нужно, а тому, кому не нужно — не нужно. У каких-то людей формируется магнетический центр, они стремятся к чему-то Высшему, и это Высшее доносит до них свои веяния в виде влияний «В», и через них в какие-то моменты повышенного сознания до человека добираются даже влияния «С», и у него могут начать формироваться не-социально обусловленные ценности.

Можно сказать, что это, например, ценности любви, мудрости и истины, ценности красоты, ценности совести, и т. п. вещи.

Однажды Гурджиева кто-то спросил, почему в его учении нет речи о любви. Хотя на самом деле есть — отношения дедушки и внука, которые являются основой, стержнем его книги «Всё и вся». Но прямо и непосредственно у Гурджиева про это нет. Во «Всё и вся» он это объясняет: потому что сознание сонного, спящего человека ассимилирует эти вещи и снижает их до социальной обусловленности, до включения в работу формирующего аппарата.

Человек, который серьезно осуществляет Работу над своей волей, — и, в частности, серьезно занимается переформированием своей ценностной системы, т. е. своего Суперэго, и ориентирован на следование чему-то Высшему, на поиск чего-то Высшего, — такой человек начинает переорганизовывать свой ценностной мир в этом направлении. Как именно — как у кого выйдет. Для кого-то это высокая эзотерика, для кого-то — это высокое искусство, для кого-то — это наука с ее ценностями истины, и т. д.

9. Сознание и воля могут объединиться в сознательной воле: «Делать — значит действовать сознательно и по своей собственной инициативе». Важно, что это объединение предметно. В гурджиевском направлении Пути мы живем в предметном мире, имеем дело с предметным миром и ценим этот мир как мир, где есть кого любить, есть к чему стремиться и все высокие ценности — любовь, мудрость, истина, красота, совесть — предметно оформлены.

Меня многие спрашивали: зачем у Успенского эти сложнейшие схемы — Закон трех, Закон семи, Луч творения, схемы водородов, и проч. Если мы говорим о предметном мире, то нам необходимо представлять себе, как этот предметный мир устроен и как нам надо в нем жить и действовать. И тут Гурджиев открывает много тайн. Если мы их не берем в том или ином виде, наши попытки соединения сознания и воли будут, как это названо у Гурджиева, субъективными или волюнтаристскими.

О чем здесь речь? Мы все, пройдя школьное обучение, живем, в так называемой, научной, а на самом деле, псевдонаучной картине мире, основанной на упрощенных до неверности представлениях о том, как мир устроен. Наше исходное представление, например, о грубо материальном мире основано на ньютоновских законах, а они работают в очень ограниченном специфическом обусловленном мировом пространстве.

И Гурджиев рассказывает Успенскому, а Успенский (спасибо ему) сумел это зафиксировать и передать, о несколько иных законах устройства мира. Если мы их не понимаем, наши попытки предметной деятельности, даже если мы пытаемся включать волю и сознание, будут либо затухать, потому что не соответствуют устройству мира, а в худшем случае, если мы настойчивы, и наша воля каким-то образом сильна, будет происходить то, что у Гурджиева называется «ложной кристаллизацией».

По Гурджиеву, мир стоит на трех Законах. Закон трех, Закон семи и Закон взаимного поддержания. Я бы здесь говорил о Законе иерархического устройства и взаимного поддержания этих уровней иерархии.

Закон трех обращает наше внимание на то, что мы видим, в лучшем случае, две силы, в ньютоновской картине мира — силы действия и противодействия. Оно так не работает никогда, всегда имеют место три силы. Если мы не научимся хоть как-то замечать, видеть, учитывать и использовать третью силу, у нас никогда ничего не получится.

Простой пример. Человек вознамерился работать над собой — это активная сила. Вся его инерция, вся его жизнь выступают против, и это негативная, отрицающая сила. И его попытки будут затухать до тех пор, пока он не включит какую-то третью силу. Я лично эту третью силу принимаю как организацию Работы над собой, ту или иную. Например, какую-то ежедневность, еженедельность, включенность в какие-то отношения и группы по поводу Работы, типа наличия психотерапевта или группы. Такая организация выступает Третьей силой. До тех пор, пока человек ее придерживается и ею пользуется, его деятельность может продолжаться и быть успешной.

Это касается любой деятельности, любых попыток что-то делать.

Закон семи. Принципиальная нелинейность всего наличествующего и происходящего. Речь идет о двух точках перелома. Если говорить в языке музыкальной гаммы, то это точки между ми и фа и между си и до. Если человек этого не знает и не учитывает, то есть большой шанс, что деятельность, которую он начинает, в этих точках претерпевает поворот, какой-то слом, и может к концу оказаться совершенно противоположной тому, что он задумывал. Например, можно вспомнить об изменении христианства от любви до инквизиции.

Я приведу еще один пример, многим знакомый и тяжело пережитый. Вот девочка говорит родителям: «Хочу учиться музыке». Ее отводят в музыкальную школу. У нее начинаются уроки, задания. Не факт, что ей повезет с учительницей. Учительница может быть просто офицерская жена, которая ищет, чем себя занять. Девочку начинают ругать, требовать, заставлять, а мама ей говорит: «Ты же сама хотела». Она хотела совсем не этого. Вот так преобразуется начинание в деятельность.

Таких примеров каждый из нас может найти много. Я бы советовал их искать и рассматривать историю своих деятельностей с этой точки зрения.

Закон семи особым образом представлен в эннеаграмме. Если пользоваться символикой гаммы, то каждая нота этой гаммы являет собой определенный момент, стадию процесса. Если действовать с умом, но на каждой стадии процесса деятельность нужно организовывать по-разному. А если этого не видеть и не уметь, то деятельность либо затухает, либо преобразуется до неузнаваемости. Затухает она как раз в этих интервалах.

Вторая сторона Закона семи. Там мы говорили о стадиальности процесса, тут можем говорить о разно-качественности этой предметности. Вся предметность разнокачественна в зависимости от того, какими фрагментами этого Закона семи она, предметность, представлена. Здесь вспоминается разноцветие как известный пример. Можно посмотреть на еду и найти, ощутить, поймать разнокачественность того, что мы едим. Что-то мы едим для сытности, что-то мы едим для вкусности, и т. д.

Кроме этих двух законов я бы еще говорил о Законе иерархии. Гурджиев о нем много рассказывает, называя это Законом взаимного поддержания. Описание этого Закона абстрактно могло бы быть таким. Единица или холон любого уровня, является по Кёстлеру («Общие свойства открытых иерархических систем»), двуличным, янусо-образным, т. е. эта единица является целостной для себя, в себе, и одновременно является низшей единицей для объемлющего холона, и сама в себе содержит какое-то количество единиц.

Можно здесь сформулировать, что любая сущность любого уровня, кроме самого высшего уровня Отца нашего Абсолюта и самого низшего, которые нам недоступны, — любая единица является такой вот двойственной и требует соответствующего обхождения.

10. Для нас из этого следуют важные вещи. Наша жизнь может быть осмысленной, несущей смысл, только если мы учитываем оба эти «измерения». В ряде эзотерических учений они формируются даже как три — для себя, для других людей, для Высшего.

Свобода, т. е. то, что обеспечивает внутреннюю целостность человека как холона, возможна только в служении. Второе лицо этого Януса — отсылка к иерархической системе, в которую эта единица включена. Свобода возможна только в служении. Обратная, столь же верная и неизбежная формулировка: служение возможно только в свободе.

Вот к чему мы приходим, разворачивая гурджиевское представление о том, что «делать — значит сознательно и по своей собственной инициативе нечто предпринимать». Все это происходит в рамках определенной предметности, которой мы, по сути своей, принадлежим. В рамках этой предметности человек обретает свое существование, только практикуя реальное самосознание и реальную волю. Это самосознание и воля внутренне практикуются как свобода, а внешне — как служение.