В наше время человек особенно остро чувствует противоречие между колоссальным технологическим прогрессом и своей явной внутренней неполноценностью.

Б.Муравьев

Консультирование и психотерапия

«Каждая трудность, которую пациент разрешает, облегчает разрешение следующей, потому что каждый раз, когда он справляется с какой-либо трудностью, он увеличивает свою способность опираться на самого себя».

Ф.Перлз, Гештальт-подход

Методика постановки психотерапевтической проблемы — рычаг, пользуясь которым человек может превратить смутное ощущение неудовлетворенности в ясно очерченную возможность изменить свою жизнь в каком-то вполне определенном отношении.

Схема содержит четыре блока. Я сначала их коротко обозначу, чтобы при дальнейшем подробном рассмотрении каждого из них вы могли хотя бы до некоторой степени иметь в виду связи, потому что все четыре блока тесно взаимосвязаны, взаимно проникают друг в друга, так что каждый значительный шаг в одном блоке может вызвать необходимость пересматривать остальные.

 

Первый блок — описание исходного неудовлетворительного состояния: «На что жалуетесь», или «Что болит». Это может быть симптом, паттерн поведения, который клиента не устраивает, какое-то его свойство, или, наоборот, отсутствие чего-то, что ему нужно, — способности, определенного типа состояния и т.п.

Часто терапевты считают достаточным едва наметить содержание этого блока и сразу же начинают «работать с проблемой». При этом они, разумеется, достраивают все остальные блоки (потому что это — минимально необходимая логическая структура), но делают это гипотетически и как правило проективно (то есть заполняя то, чего не узнали у клиента, собственными представлениями и выдумками).

Второй блок — это желательное состояние, то, что должно быть получено в конце. Суть дела здесь состоит в том, что описание желательного нового состояния не должно сводиться к отрицанию исходного, а должно быть во-первых содержательным, во-вторых — позитивным. Даже начало проработки этого блока, предложение подумать над позитивным и содержательным описанием желательного состояния, часто заставляет клиента увидеть ситуацию совершенно по-новому. А серьезная проработка второго блока нередко вообще «снимает» проблему.

Третий блок — это тот контекст, в котором «живет» проблема. Я условно называю его «внутриполитической и внешнеполитической ситуацией» клиента. «Внутриполитическая» ситуация — это внутренний расклад субличностей клиента по поводу данной проблемы: одни субличности заинтересованы в ее решении, другие нейтральны, третьи противятся. «Внешнеполитическая» — это его межличностная ситуация, отношение окружающих его людей к предстоящей работе. Все это обязательно нужно учитывать, решая, браться ли за проблему, и, тем более, выбирая стратегии и тактики работы.

Если первые три блока обрисовывают проблему по содержанию, то четвертый — это вопрос о том, что клиент собирается со всем этим делать, и — заодно — каковы по этому поводу его отношения с терапевтом. Дело в том, что решение, да даже и постановка проблемы требует своей «платы» (как минимум это — нарушение сложившегося «статус кво», психологического гомеостаза), и эта плата может быть для клиента чрезмерной, несвоевременной и т.п. Это вопросы решения, решимости, «делания», Работы.

Таковы четыре блока, составляющие минимальную логическую схему постановки психотерапевтической проблемы: (1) неудовлетворительное исходное состояние, (2) желательное новое состояние, (3) контекст и (4) наличие или отсутствие решимости осуществить переход. Разумеется, это не последовательность организации терапевтической сессии, а логическая структура. Вопросы из одного блока способствуют прояснению других. Наша задача состоит в том, чтобы, используя эвристические возможности этой структуры, «просветлить» и организовать получаемый от клиента материал в четыре суб-гештальта.

1.1.

Начнем с первого блока. В нем в результате проработки нужно получить четкое и детальное описание неудовлетворительного (но тем не менее регулярно повторяющегося) поведенческого паттерна, и, — что важно и нетривиально, — ясное понимание того, что именно в этом паттерне клиента не устраивает.

При работе с этим блоком сразу же становится чрезвычайно важным различие сознавания и осознания. Термином «сознавание» я перевожу английское awareness со всем спектром его значений: актуальное сознавание, осведомленность обо всем, что имеет отношение к данной ситуации, замечание этого всего в реальном процессе жизнедеятельности индивида, и т.п. «Осознание», в отличие от сознавания, — это когнитивное, «познавательное» представление о том, что имеет место быть, которое, как всякое когнитивное представление, выполнено в каких-то моделирующих (языковых и/или образных) средствах и в меру относительного несовершенства этих средств в той или иной степени неконгруентно сознаванию.

В осознании обязательно что-то упрощается, огрубляется, рационализируется, что-то притягивается за уши, а что-то обрастает лапшой на ушах. Осознание — это всегда «версия», и как правило у человека по каждому данному поводу имеется более чем одна версия, более чем одно осознание. Чаще всего клиент имеет версию для себя, версию для терапевта, версию для жены, для начальника и т.д. (версия всегда кому-то адресована). Терапевту необходимо составлять свои «версии», по возможности проходя сквозь неконгруентности в версиях клиента. Нужно иметь в виду, что часто в возникновении проблемы участвуют также и версии других людей, так или иначе связанных с клиентом.

Вот, например, приходит клиентка и говорит: «Моя проблема состоит в том, что у меня нет эмоций. Я такая бесчувственная. И я хочу, чтобы они у меня были». Я пытаюсь выяснить, что такое эмоции для клиентки, о чем она говорит, что имеет в виду. Спрашиваю ее: «Как будет, когда у тебя будут эмоции, что ты будешь чувствовать?» — «Ну я не знаю, что я буду чувствовать, у меня же их нет...» — Я тогда интересуюсь: «А откуда ты знаешь, что у тебя нет того, о чем ты ничего не знаешь?» — «Ну как, вот муж мне говорит: «Ты такая бесчувственная, у тебя никаких эмоций нет...»»

Чтобы построить собственную версию, чтобы понять, что же там у клиента происходит, терапевту нужно получить от него ряд (не меньше трех) эмпирических описаний. Вот, скажем, клиент приходит и говорит: «Я — трус; я хотел бы быть смелым». Я его обязательно попрошу: «Расскажите, пожалуйста, когда в последний раз проявилась ваша трусость. А когда она проявилось наиболее ярко? А может быть Вам удастся вспомнить первый, или один из первых случаев, когда проявилась Ваша трусость?»

Потом я его расспрошу, что он понимает под смелостью, попрошу вспомнить какие-нибудь эмпирические (очень важно, что эмпирические, experiential) примеры — может быть из своей жизни, когда он сам проявил эту смелость, или кто-то в его присутствии, или примеры из литературы и кино (при этом я, для «экспериентальности», расспрошу его, что он тогда чувствовал, или/и как он себя сейчас по этому поводу чувствует).

Здесь могут быть разные ситуации. Может быть, как в первом приведенном примере, что осознание клиента совершенно не соответствует его реальной эмпирии. Как ни странно, это очень частый случай. Клиент считает, что он такой или сякой, а ничему в его реальном опыте это не соответствует. Ясно, что тут надо выяснять, откуда он это взял, почему это значимо; там и будет развертываться проблемная ситуация. Если клиентка полагает, что она «бесчувственная», потому что муж так говорит, надо выяснять, что за проблемы у нее в отношениях с мужем.

Другой случай, пожалуй, более частый, когда осознание предлагает просто имя, название для класса ситуаций, в которых клиенту неуютно, дискомфортно; при этом действительно выделяется некоторый определенный класс таких ситуаций, для которых осознание служит обобщенным именем. Нередко осознание в таких случаях выполнено в каких-нибудь расхожих психологических терминах. Тут вам клиентка начнет плести что-нибудь из Берна или, если она с факультета психологии, завернет что-нибудь в языке леонтьевской «теории деятельности». Ее «теоретизирование» как правило имеет очень отдаленное отношение к реальной проблеме, но реальный класс ситуаций таким образом очерчивается.

Может быть и иначе, когда ложное осознание заставляет клиента сводить в единый комплекс, в единую как бы проблему, дискомфорты по разным поводам. Тогда вам придется вместе с клиентом развести набор эмпирических ситуаций по разным «темам», которым предстоит стать разными проблемами.

Еще один вариант, когда клиент ведет себя в соответствии с известной формулой: «Дайте воды напиться, а то так кушать хочется, что переночевать негде». То есть на вопрос: «Что у вас болит?» клиент отвечает: «Все болит!» Здесь начинается борьба за фокусировку. Терапевту нужно договориться с клиентом, и нужно, чтобы клиент согласился, что речь не будет идти обо всем сразу. Мы сначала выделим что-нибудь одно, поговорим об этом, а потом выделим что-нибудь другое и поговорим о том, но когда мы говорим об «этом», мы не будем говорить о «том», а когда мы говорим о «том», мы не будем говорить об «этом».

1.2.

Но вот наконец мы приходим к «нормальному» положению, когда осознание более или менее соответствует сознаванию, когда обобщенному описанию паттерна более или менее соответствует ряд эмпирически описанных ситуаций.

Очень важно продолжать получать «эмпирию» — при каждой сдвижке осознания заново получать от клиента материал его реального сознавания, по возможности очищаемый от неадекватностей осознания. Осознание нужно также отдельно иметь в виду, потому что оно само может создавать клиенту проблемы.

Когда мы это получили, нам надо задаться таким, как ни странно, совершенно нетривиальным вопросом: что клиента в этом паттерне не устраивает? Я видел много случаев, когда терапевт попадается на кажущуюся «общепонятность» описания клиента, начинает работать, а потом, часа через два, выясняется, что не устраивало клиента вовсе не то, что показалось терапевту, а совсем другое. Часто трудность состоит в том, что клиент и сам толком не знает, что именно его не устраивает.

Я надеюсь, что вы уже почувствовали, что постановка проблемы, которую нередко полагают предварительным условием психотерапевтической работы, как раз и есть уже сама работа: работа по прояснению осознания до сознавания — той самой awareness, о которой Перлз говорил, что она «сама по себе целительна».

Клиенту дискомфортно, а в чем именно и конкретно состоит его дискомфорт, он не всегда знает. Перлз неоднократно подчеркивал, что дискомфорт — одно из основных препятствий для сознавания. В моменты дискомфорта человек старается «выключиться», поскорее «проскочить» эти ситуации. Остается лишь общее смутное ощущение боли, неприятности.

И тут нужно обязательно клиента «дожать»: добиться ясного сознавания и осознания того, в чем именно состоит его неудовлетворенность.

Здесь я хочу обратить ваше внимание на то, что не-директивность по содержанию, которая является одним из центральных требований гуманистической терапии, — то есть полное предоставление всего содержания клиенту, отказ от попытки внедрить в него новые интроекты, — эта не-директивность никоим образом не означает отказа от интенсивной волевой включенности терапевта в работу.

Терапевт не может и не должен заставлять клиента видеть вещи так, как видит их он, терапевт; но он может и должен обратить внимание клиента на то, что тот от чего-то отворачивается, что-то выдумывает, что его осознание не соответствует им самим рассказываемой эмпирии: «Вот смотри, ты говоришь, что завидуешь тому, что брат лучше тебя живет, а выясняется, что о его доходах и уровне жизни ты ничего не знаешь, — ни за последний месяц, ни за последний год, ни за пять лет. Так о чем же ты говоришь на самом деле?»

Вместе с тем, «дожать» ни в коем случае не значит «заставить сознаться». Напротив того, терапевт должен всячески уважать право клиента на скрытность и даже ложь, и давать клиенту это понять: «Дело не в том, чтобы ты рассказал это мне, или был со мной правдив, искренен и пр. Я понимаю, что чужому человеку не все скажешь. Но важно, чтобы ты не вешал лапшу на уши самому себе. Ты сумеешь разобраться в своих проблемах, только если сам ясно их увидишь». Я, например, часто предлагаю на группе такое упражнение: попробуйте вспомнить что-то такое, о чем вы никоим образом не хотели бы рассказать нам, о чем вы хотели бы, чтобы никто из присутствующих не узнал. Вспомнили? — Не рассказывайте, конечно, но только имейте в виду, что это — есть.

1.3.

Итак, мы должны выяснить, что именно не устраивает клиента в описанном паттерне.

Здесь можно, среди прочего, назвать две типичные трансформации, которые часто нужны, чтобы стала возможной постановка психотерапевтической проблемы. Первая — переход от «житейской» ситуации к психологической; вторая — переход от желания, чтобы изменились другие, к готовности обсуждать необходимость собственного изменения.

Начнем с первой. Клиент как правило недоволен прежде всего своей внешней ситуацией. Клиента не устраивает зарплата, жилищные условия, характер работы, обстановка в семье, и т.д., — до погоды на улице («Три недели работал без выходных, наконец выдалось свободное воскресение, мечтал поехать на рыбалку, и на тебе — оттепель, на лед не ступишь! — Разве это не ужасно? / Почему со мной всегда это случается?»)

Здесь нужно быть очень осторожными с предложением психотерапии. Возможно, что клиент рассчитывает совсем не на это, а, например, на консультацию — совет опытного человека «по жизни», или на эмоциональную поддержку. Терапевт должен сначала решить для себя, имеет ли смысл предлагать клиенту работу с его внутренней психологической ситуацией (может быть, нелегкую и длительную), или более резонно постараться по возможности удовлетворить его запрос. Начинающим терапевтам хорошо известно, что давать советы – «не психотерапевтично», но меньше известно, что сама психотерапия далеко не всегда уместна.

Затем нужно договориться с клиентом: получить от него (или, если это уместно, сформировать в нем) запрос на терапию. Если это не сделано, все дальнейшее в лучшем случае бесполезно, а как правило — вредно, потому что фрустрирует запрос клиента (если это был запрос на консультацию, на поддержку и т.п.), и дискредитирует в его глазах саму психотерапию, к которой он, может быть, в другом случае обратился бы позже.

Но если запрос на терапию сформирован, нужно четко различить проблемную ситуацию «по жизни» и собственно психотерапевтическую проблему. Эвристический вопрос здесь звучит примерно так: что нужно изменить в себе, чтобы справиться с описываемой жизненной проблемой.

Уже на этом этапе работы исходная жизненная проблема может сняться. Может оказаться, что в данной жизненной ситуации клиент «поворачивался не тем боком», а если он развернется иначе, то проблема исчезает.

Трансформация жизненной проблемы в психотерапевтическую — это творческая задача, которая, как правило, имеет не одно решение. Важно понимать, что это творческая задача для клиента; терапевт может помочь ему, в трудном случае даже обеспечить подсказками, но не может решить эту задачу за клиента. Из возможного набора «разворотов» (придуманных самим клиентом или/и предложенных ему терапевтом) клиенту нужно самому выбрать такой (или такие), который вызывает у него энтузиазм, кажется удобным, действительно снимающим затруднения и по возможности удовлетворяющим его потребность в «личностном росте».

Вторая трансформация. Чаще всего клиент описывает сложную межличностную ситуацию. Вот, например, клиентка, студентка, говорит: «Я плохо учусь». Казалось бы, понятно, о чем она говорит. Но что же на самом деле ее в этом не устраивает? Действительно ли она хотела бы учиться лучше? Может оказаться совсем иначе. Это мама хочет, чтобы она училась лучше. Ей вообще плевать на все университеты и экзамены. А вот на маму ей не плевать, а маме нужно, чтобы она хорошо училась. Оказывается, проблемная ситуация состоит не просто в том, что она плохо учится, а в ее взаимоотношениях с мамой по поводу того прискорбного факта, что она должна (маме) учиться в университете, да еще и хорошо.

Или наоборот, мама говорит, что ее проблема состоит в том, что дочка плохо учится. Стоит напомнить, что мы должны тут разобраться — и договориться с клиенткой, — будем ли мы с ней заниматься психотерапией. Может быть на самом деле она пришла к нам действительно посоветоваться по поводу дочки, то есть на консультирование, и тогда вся наша психотерапия будет в высшей степени неуместна. Клиентка будет смотреть на такого горе-терапевта грустными глазами и думать: «Я к нему пришла про дочку посоветоваться, а он говорит, это все из-за меня. Так я и без него кругом виновата…»

Если мы все же считаем (и договорились с клиенткой), что мы занимаемся психотерапией и говорим о ней, маме, которая тут сидит, а не о дочке, которой тут нет, — тогда в этой простой ситуации, когда дочка плохо учится, есть три возможности для дальнейшего развертывания. Они совершенно разные, проходить их нужно по-разному. Может быть, нужно пройти все три и в конце прийти к какому-то синтезу. Но поначалу нужно отчетливо понимать их различие.

Первая возможность: если мама недовольна тем, как дочка учится, и если это в какой-то мере зависит от нее, то вопрос состоит в том, как она, мама, должна измениться, чтобы дочка училась лучше? Вторая возможность: если, подумавши, мама поймет, что это от нее не зависит, то как ей нужно измениться, чтобы адекватно принять эту ситуацию? И третья: как может измениться коммуникация мамы с дочкой по поводу этой ситуации?

Первые две возможности приблизительно соответствуют знаменитой молитве, известной русско-читающей публике из «Колыбели для кошки» Воннегута: «Господи, помоги мне изменить то, что я могу изменить; дай мне силы вытерпеть то, чего я не могу изменить; и дай мне разум, чтобы отличить одно от другого». Третья относится к области семейной или системной, а не личной терапии.

Здесь полезно отметить, что значительную помощь в определении того, что именно не устраивает клиента в выявленном паттерне, могут оказать вопросы из второго блока: «Как бы, по-твоему, это могло быть иначе; как бы тебе хотелось, чтобы это было?» — То есть мы предлагаем клиенту представить себе, что и как ему хочется изменить, и тем самым уже и видим, что же именно его не устраивает.

При этом мы не забываем подчеркивать, что на терапию претендует наш клиент, а не его ближние; что это у него (или у нее, клиентки) проблемы с ближними. Конечно, хорошо было бы и их «сделать лучше», но это не задача психотерапевтической работы с этим клиентом.

Стоит уже здесь обратить внимание на то, что этот способ работы выдвигает определенные (и довольно значительные) требования как к клиенту, так и к терапевту. Оба они, в частности, должны обладать определенным вкусом к интеллектуальной проработке, чтобы удерживать эти тонкости, и клиент должен обладать определенным интеллектуальным потенциалом, чтобы быть способным хотя бы понять, о чем речь. Потому что если клиентка будет сидеть напротив меня и думать: «У меня душа болит, что дочка плохо учится, а он мне тут какие-то антимонии разводит, бесчувственный человек,» — ясно, что для работы с такой клиенткой эта методика малопригодна.

1.4.

Вы уже, я надеюсь, понимаете, что мы говорим о технике гештальтообразования. Есть некоторое поле, мы его как-то проблематизировали, выяснили, как там размещаются определенные интересы, где болит больше, где меньше, и пр. Теперь у нас (вместе с клиентом) есть выбор, каким образом мы установим масштаб гештальта.

Может быть, мы решим из стратегических или тактических соображений сосредоточиться на «маленькой малости», определенной яркой детали этого поля. Если, допустим, у клиента вообще нет ощущения, что в его жизни можно что-то изменить, мы возьмем эту «малость», с которой достаточно быстро можно что-то сделать, и клиент получит опыт, что это возможно: нечто вполне реально изменилось.

Может быть, наоборот, клиент устал от возни с мелочами, три года ходит по разным группам, казалось бы, все умеет по мелочи делать, но всерьез ничего в жизни не меняется; тогда выбор масштаба должен быть иным. Одним словом, в зависимости от разных обстоятельств и в зависимости от мастерства терапевта и клиента надо определить масштаб того гештальта, того паттерна, который мы выделим в качестве фигуры на этом проблемном поле.

В наших группах, на той стадии, когда специально прорабатывается эта техника, я как правило советую брать для проработки так называемые «проблемы среднего уровня»: не простые «мелочи», для которых такая техника слишком громоздка, но и не глобальные «проблемы жизни» (вроде «разрешения эдипова комплекса»). Такая проблема среднего уровня как правило должна «подхватывать» ряд жизненно важных мелочей (для этого есть специальный проверочный вопрос: «Как изменится твоя жизнь, когда ты решишь эту проблему?»). С другой стороны, работа с проблемами среднего уровня оказывается как правило хорошей тактикой и по отношению к глубоким невротическим программам. Сами по себе они часто труднодоступны, но их влияние проявляется и на «среднем» уровне, и через его проблемы «глубины» часто удается зацепить надежнее (а вместе с тем и мягче), чем при непосредственной с ними работе.

При этом желательно, чтобы терапевт, — а еще лучше и клиент вместе с ним, — удерживали в осознании все движение про этому сложному полю: от исходного затруднения до тех глубин и высот, которые достигаются впоследствии, и далее — до конечных психотехнических ходов и решений. Надо все время иметь в виду то конкретное затруднение клиента, с которого начинается работа, и ориентироваться на него — не как на цель, но как на критерий того, что мы не «уплыли», что мы продолжаем начатую работу фокусировки.

Еще одна (из многих) полезная деталь описания неудовлетворительного паттерна — это вопрос о «входе» в него. Обычно там не один вход, а целый набор. Можно привести такую метафору: на большом поле есть овраг, с глинистыми краями, противный, мокрый, грязный, и дождь идет; скатиться в этот овраг можно из нескольких разных мест. Есть особенно скользкие и опасные места, откуда я уж обязательно скачусь; есть такие, где опасность велика, но еще можно удержаться; есть безопасные дорожки, но они не всегда ведут туда, куда мне в данный момент надо, и т.п. А дальше, если ты уж скатился в овраг, то там глубокий и быстрый ручей, который протащит тебя по всему пути, ты перепачкаешься, намокнешь, ушибешься, и в конце концов вывалишься из оврага — до следующего дождя.

 

Итак, мы поговорили о первом блоке — описании неудовлетворительного состояния клиента. Схематически это можно подытожить так. Во-первых, необходимо решить (и договориться с клиентом), действительно ли по поводу его жалобы мы собираемся заняться с ним индивидуальной психотерапией, а в рамках психотерапии — собираемся ставить «проблему» (это, как мы увидим, относится собственно к четвертому блоку, но работа над ним должна идти с самого начала). Если ответ положителен, то первое, что должно быть четко зафиксировано, — это желание или хотя бы согласие клиента изменить‑ся, изменить себя. Это исключает разговоры типа «а зачем она...»; внешняя ситуация клиента при такой фокусировке предполагается константной (надежда на изменения ближних трансформируется в надежду, что ближние изменятся в ответ на изменения самого клиента).

Затем следует очерчивание фигуры — того регулярного поведенческого паттерна, который не удовлетворяет клиента. Здесь следует обратить специальное внимание на различие сознавания и осознания, что соответствует вопросу о соответствии между абстрактным описанием паттерна и эмпирическим описанием соответствующих реальных ситуаций из жизни клиента. Когда такое соответствие достигнуто, нужно специально выяснить, что именно в описанном паттерне клиента не устраивает.

Затем мы должны выбрать масштаб фигуры, на которой сосредоточим дальнейшую фокусировку. Эвристически полезно просмотреть различные имеющиеся здесь возможности. Это помогает установить, во-первых, связи между элементами описания (потому что связи эти у клиента подчинены не внешней логике «общепонятного», а его внутренней логике, которую терапевт поначалу представляет себе не вполне ясно), а во-вторых специфические интересы, которые у клиента связаны с теми или иными элементами ситуации.

Таким образом мы постепенно приближаемся к структурному представлению паттерна, о котором идет речь. Мы увидим в дальнейшем, насколько необходимым и определяющим является это представление.

2.

Второй блок — желательное состояние; клиенту здесь нужно ответить на вопрос «как бы ты хотел(а)».

Этому блоку уделяется некоторое внимание в терапиях бихевиорального типа, и вслед за ними — в нейролингвистическом программировании (НЛП). Но, в отличие от общепринятого подхода, я хочу еще раз подчеркнуть реальную необычность, нетривиальность этого вопроса.

Как правило сначала клиент на него будет вам отвечать просто формальным повторением чего-нибудь из первого блока с добавлением «не». Приходится специально договариваться с ним, что здесь требуется нечто иное. Нужно получить позитивное и содержательное описание такого поведения в определенной ситуации, при котором клиент чувствовал бы себя комфортно, уместно, приятно, осмысленно и т.п. Это заставляет и терапевта, и клиента совершенно по-новому рассмотреть ситуацию.

Важно, чтобы описание клиента по возможности опиралось на какой-то его реальный опыт. Может быть, не в этой ситуации, а в каких-нибудь других. Это может быть даже не собственный опыт (хотя это менее удачный случай); тогда надо какими-то переходами «привязаться» к собственному. В конце концов, в худшем случае можно пред‑конструировать новое состояние и «пристроиться» к нему.

Наиболее яркое отличие от нэлперского «поиска ресурсов» состоит здесь в том, что помимо позитивно-эмпирического, «экспериентального» есть еще системный аспект, и он не менее важен. По сути во втором блоке должен быть описан системный переход от старого состояния к новому, причем такой, чтобы все элементы старого состояния нашли свое место в новом. Непонимание этой системной закономерности составляет тормоз в решении более чем половины проблем.

Вот простой пример. Достаточно часто клиенты (а особенно клиентки) жалуются на «стеснительность». Вот-де «сижу я на группе, хочу что-то сказать, но стесняюсь; начинаю по этому поводу нервничать, мне становится неудобно, неуютно, не знаю, то ли мне сказать, то ли не сказать». — «А как бы ты хотела?» — Если клиентка достаточно наивна, она может ответить: «Ну, я хотела бы не стесняться». — Я ее тогда спрашиваю: «Так что, ты хотела бы в любой момент прерывать любой процесс и прямо вот так ляпать все, что тебе в голову пришло?»

Тут она останавливается, говорит свое «нет». — А как? Выясняется, естественно, что эта ее «стеснительность» выполняет — неадекватным образом и неудобно для клиентки, с излишествами и помехами, но худо-бедно выполняет функцию контроля, то есть не дает ей «дать крен в другую сторону», ­например, встревать со своими замечаниями все время и не по делу. Так что в описание желательного состояния нужно как минимум включить умение определять, уместно ли в некий определенный момент выносить на общее обсуждение то, что клиентке в этот момент пришло в голову.

Кроме того — это еще один элемент ситуации — нужно найти адекватные формы вхождения со своей репликой в групповой процесс.

Это я беру формальный минимум, а здесь часто фигурируют еще и сложные темы самооценки, страха оценки группы и одновременно запроса на такую оценку, и многое другое. Но прежде, чем можно будет дойти до таких тем, нужно описать тот формальный структурный минимум, о котором я сейчас говорю. Оказывается, само это описание довольно сложно.

Пока клиентка представляет себе ситуацию просто как «я стесняюсь, а хотела бы не стесняться», — это тупик, с которым нечего делать ни ей, ни терапевту. Пройди она хоть десять «тренингов уверенности», — если она не позаботилась о выполнении функции контроля, она так и будет осуществлять маятниковое колебание между стеснительностью и неуместным нахальством, и в обоих случаях чувствовать себя «неадекватной».

Но представим себе, что все это мы учли, обеспечили клиентке контроль в смысле умения определить, когда стоит входить в групповой процесс со своими соображениями, а когда не стоит (и она даже, — мечта гештальттерапевта! — согласилась принимать на себя за это ответственность); мы даже позаботились об изяществе и уместности форм ее «выступлений». Но, помня о принципе системности, я еще обязательно ее спрошу: «А стеснительность-то ты куда денешь? Посмотри на нее, прочувствуй. Вот ты ее изгонишь; как она себя чувствует? И как ты себя чувствуешь по этому поводу? Не лишилась ли ты чего-нибудь?»

Ведь может оказаться, к примеру, что с этой самой стеснительностью связан определенный образ себя — такой, например, какой ее любила мама. Если мы лишим клиентку ее стеснительности и даже научим более или менее адекватно вести себя в группе, то она теперь будет вести себя не как «любимая дочка своей любимой мамы», а как неизвестно кто. Кто она теперь? Хотела ли она так? Может быть да, а может быть и нет.

Из этого видно, в частности, что одна из специальных задач второго блока состоит в том, чтобы проверить новый, желательный паттерн поведения на соответствие «образу себя». При этом нужно учитывать как «идеологию» клиента (даже если она до некоторой степени надуманна или некритически заимствована, — «интроецирована», — это пока реальный фактор в его жизни), так и тот «образ себя», который в его жизни реально функционирует; часто эти вещи не совпадают между собой. Многие проблемы не решаются именно потому, что старый паттерн поведения выполняет очень существенную роль в ответе на вопрос «кто я такой».

Любители НЛП могут заметить, что все это очень похоже на так называемую «экологическую проверку»; но здесь это делается не в трансовом состоянии, а, наоборот, в качестве расширения сознавания: в этой работе постоянно выясняются все новые и новые элементы ситуации. Оказывается, старая ситуация была совсем не такой простой, какой она виделась; может быть поэтому и не решалась проблема. Новые элементы должны войти в описание старой ситуации, мы начинаем видеть ее гораздо более богато и объемно.

С точки зрения системного описания это значит, что мы снова вернулись в первый блок, пересмотрели, переопределили его. Терапевт должен обязательно иметь это в виду. Нужно ли обращать на это внимание клиента (в буквальных, системных терминах) — это вопрос техники в каждом отдельном случае.

Таким образом, мы видим, что описание желательного состояния — это творческая работа. Соответственно, здесь необходимо иметь достаточно богатый инструментарий эвристических приемов.

Один из них состоит в том, чтобы рассматривать одну из эмпирических ситуаций, предложенных клиентом. Эвристический вопрос здесь звучит приблизительно так: «Если бы к моменту возникновения этой ситуации ты уже решил(а) свою проблему, как бы эта ситуация разворачивалась?»

При этом нужно добиваться, чтобы найденное клиентом (может быть, не без помощи терапевта) описание устраивало его во всех отношениях. Не следует также забывать, что с системной точки зрения необходимо, чтобы все элементы исходной ситуации были в новом описании представлены. Сюда, разумеется, нужно ввести все те новые элементы, которые были обнаружены в процессе «вспахивания» проблемного поля.

Если, например, речь идет о ситуации в группе, когда у клиентки была интересная мысль, но она постеснялась ее высказать, нужно подробно рассмотреть эту ситуацию, попросить клиентку вспомнить детали, и выяснить, было ли вмешательство, — с ее теперешней, так сказать «спокойной» точки зрения, — уместным. Если да, то можно обсуждать, как его можно было осуществить.

Например, может быть полезным предложение элементарного «промежуточного хода»: обращения к ведущему за разрешением высказаться. Это, вроде, и не прерывание процесса, потому что такое обращение происходит как бы «на полях» относительно основного процесса. В таком обращении (которое может быть достаточно коротким) клиентка могла бы отметить и свою неуверенность по поводу уместности прерывания основного процесса, и свои сомнения по поводу содержания, которое она хочет высказать, а также и предполагаемый характер своего вмешательства: будет ли это вопрос, который она хочет выяснить для себя, или помощь процессу, или попытка помочь клиенту, с которым в данный момент происходит работа, и пр.

Тут проявляется еще один важный элемент в ситуации «стеснительности» — разделение ответственности между ведущим и участниками группы. Мы снова возвращаемся в первый блок и обращаем там внимание, что так называемая «стеснительность» это, в частности, нередко «замешательство» (любимый термин Ф.Перла — confusion) в отношении ответственности в коммуникативной ситуации.

Еще один эвристический прием. Допустим, мы получили от клиента хорошее, эмпирически прочувствованное и убедительное описание желательного поведения. Тогда я задаю вопрос: «Ну хорошо, а что ж тебе мешает так и делать?»

Важно, что это совершенно не «риторический» вопрос, и уж никак не критика клиента. Нужно попросить клиента отнестись к вопросу вполне буквально и серьезно.

В достаточно большом числе случаев уже здесь нечто и происходит. Если мы действительно охватили основные элементы ситуации, действительно нашли им место, действительно нашли более адекватных исполнителей на все функции — если мы все это сделали, то клиенту остается просто попробовать реализовать новое поведение. Привычка (то есть инерция фиксированной установки) как правило — слабый противник, если все (или хотя бы основные) системные препятствия для перехода на новую форму поведения (новую установку) устранены, а желание измениться достаточно актуально и сильно. Таким образом, проблема часто исчезает еще до того, как она полностью поставлена.

Если же это не так, то вопрос «Что тебе мешает?» заставляет обратить внимание на новые элементы ситуации, которых мы раньше не видели. Нужно только понять, что если нечто мешает — значит оно есть, а если есть — значит это реальный элемент исходной ситуации. Может быть как раз тот элемент, неучитывание которого заводил клиента в тупик.

Я хочу здесь привести еще один пример, очень «драматический», из реальной практики.

Клиентка жалуется на фобию транспорта (довольно распространенная фобия в большом городе). При этом она еще рассказывает историю о том, как совсем в другом месте и по другому поводу у нее был сердечный приступ; и вот когда она едет в метро, и в вагоне много народа, после двух-трех станций у нее начинается тяжелое состояние, которое грозит перейти в аналогичный сердечный приступ. Так что ей трудно ездить ко мне на группу.

Задаю вопрос, как бы она хотела ездить в метро, и есть ли у нее реальный опыт того, как хотелось бы. Она описывает: «Когда я еду с группы обратно, я чувствую себя довольно спокойно и уютно, возможно потому, что мало народа». — Вроде бы, опыт есть, и можно двигаться дальше.

Но у меня возникает подозрение, что ссылка на то, много или мало народа в вагоне, — рационализация. На это указывает, в частности, упоминание о сердечном приступе; похоже, что «нечто» (какая-то субличность) использует этот наработанный в каких-то иных обстоятельствах (кстати, я вспоминаю, что там речь шла о сердечном приступе в кабинете зубного врача) способ поведения как «язык» для выражения себя. Но какая это субличность и что она хочет выразить, — я еще не знаю.

Я воспользовался техникой пустого стула и попросил клиентку посадить на один стул ту ее субличность, которая испытывает фобию, а на другой — ту, которая спокойно и с удовольствием едет с группы. И после этого я той субличности, которая переживает фобию, снова задаю вопрос: «А как бы ты хотела?»

Мне повезло, что клиентка не только умела уже пользоваться техникой пустого стула, но вообще она была актрисой, поэтому ей было нетрудно полностью «войти» в эту субличность. И вот из этой субличности она мне вдруг выпаливает: «Я вообще не хочу из дома выходить».

Выяснилось, что в детстве ее при определенных обстоятельствах выставляли из дома, и она себя при этом чувствовала очень дискомфортно, и с тех пор у ее «детской» субличности осталось ощущение, что выходить из дома — опасно и неприятно. Потом, через день, ей приснился сон, как она выводит щенка на улицу. Казалось бы, собаки всегда радуются прогулке, а тут он забивается в угол, она тащит его за ошейник к двери, а он упирается всеми четырьмя лапами, и в конце концов она его вытаскивает за поводок...

Если бы я не заметил развилки, не досмотрел внимательно желательное состояние, и попытался бы работать с фобией транспорта, то даже в случае удачи нежелание выходить из дома немедленно сказалось бы в чем-нибудь еще. Внутренняя Маленькая Девочка нашла бы другой язык, или применила бы тот же симптом на другом участке пути, чтобы попытаться обратить на себя внимание.

Теперь нам пришлось вернуться в первый блок и заново ставить проблему. Поскольку там тоже были моменты, имеющие прямое отношение к нашей теме, я продолжу эту историю.

Здесь возникает новая развилка — выбор масштаба проблемы, о чем мы говорили в предыдущей части. Один возможный вариант — пересмотр личной истории. Можно предложить клиентке работу с переживаниями ее внутренней Маленькой Девочки, помогая ей переосмыслить ситуацию (прошлую, детскую ситуацию) и выйти из нее с другим результатом. В принципе это возможно, для этого есть много различных методов.

Другая возможность — попробовать сначала поставить более частную и более реальную жизненную проблему, а потом уж, если возникнет запрос, обратиться к более глубокой. Во втором случае вопрос второго блока звучит так: «Как хотелось бы, учитывая обнаруженный расклад, выходить из дому (и ехать дальше, туда, куда нужно), чтобы не испытывать по этому поводу никакого дискомфорта?»

Мы пошли по второму пути, и на этот вопрос нашелся ответ: клиентке достаточно было при выходе из дому обратить внимание на Внутреннюю Маленькую Девочку, обратиться к ней и напомнить, что ситуация теперь совсем иная, чем травматическая детская ситуация. Может быть определенную роль сыграло и то, что Маленькой Девочке было обещано, что с «той», травматической ситуацией тоже со временем разберутся.

Заканчивая рассмотрение второго блока, напомню, что задача его — творчески описать желательное для клиента состояние, в котором ему было бы хорошо, комфортно, осмысленно и т.п., и в котором, кроме того, нашли бы свое новое место все (в том числе и вновь обнаруживаемые по ходу дела) элементы исходного неудовлетворительного состояния.

3.

Третий блок — это контекст, внутренний — субличностный, и внешний — межличностный расклад по поводу проблемы. От этого расклада во многом зависит, есть ли реальная возможность решать проблему, и каковы оптимальные стратегии и тактики работы.

Если есть проблема, то обязательно есть раскол, и какие-то субличности клиента хотят, чтобы проблема решилась, каким-то до этого нет никакого дела, а какие-то еще костьми лягут, чтобы к этому вообще не прикасались. Если клиентка, например, недовольна привычкой грызть ногти, то возможно, что кто-то в ней ужасается и говорит: «Ну как же так? Я же девица на выданье», — а кто-то в ней с удовольствием грызет ногти и знать ничего не хочет о «девицах» и «выданье». А еще какая-то ее субличность (если брать достаточно серьезный случай) занята тем, чтобы, делая себя уродливой, избегать грязноватого сексуального интереса отца (а потом вообще мужчин).

Вот еще один пример, не на уровне личности, а на уровне государства (об аналогиях между ними говорил еще Платон). Есть такая больная российская тема — экология. Все хорошо знают, как плохо здесь обстоит дело, и более или менее известно, что нужно делать, хотя бы для начала. Тем не менее с точки зрения третьего — по нашей схеме — блока это проблемой в строгом смысле для России не является, потому что на уровне «большой политики» нет никаких реальных сил, которые могли бы этим заниматься.

«Внешнеполитическая» ситуация — это отношение окружающих к предстоящей работе: все, кто будет клиенту способствовать, и все, кто будет ему мешать. При этом, как всегда, нужно иметь в виду два различных аспекта: реальные межличностные отношения клиента и его представления об этих отношениях.

Клиент-невротик как правило живет среди невротиков, и вся его жизнь полна невротических взаимодействий. Собираясь изменить себя, клиент обязательно вызовет какую-то реакцию в своей среде, и эта реакция может быть также невротичной. С другой стороны, опасения клиента могут быть проективными. Если, как в следующем примере, клиент находится в слиянии (confluence) со своей мамой, он может полагать, что мама тоже находится в слиянии с ним, но реально это может быть и не так.

К. живет со своей мамой в однокомнатной квартире, довольно тесно и неудобно, «но зато мы вместе». Вдруг появляется у него откуда-то (кажется, по наследству) своя квартира, тоже однокомнатная, целиком его. И вот он никак не решается в нее переехать — ему кажется, что маму это ужасно обидит. Он ходит к психотерапевту, работает над своим слиянием, постепенно смелеет. Сначала он переползает в новую квартиру под предлогом, что делает там ремонт, потом все чаще остается там ночевать. А позже, когда он уже хорошо поработал над слиянием и был в состоянии многое с мамой обсуждать, выяснилось, что мама никак не могла набраться решимости сказать ему: «Ну когда же ты, наконец, свалишь отсюда и дашь мне возможность жить своей жизнью?» Так его представления о межличностной ситуацией разошлись с реальностью.

4.

Четвертый блок — это вопрос о том, что клиент собирается со всем этим делать.

Неочевидно, что он будет решать проблему, так же как неочевидно, что ее нужно решать. Все мы имеем множество так или иначе осознаваемых нами «проблем», с которыми не собираемся в ближайшее время работать. Для этого есть свои основания: как уже упоминалось, всякий шаг, всякое усовершенствование требует своей платы, и эта плата может быть на данный момент слишком высока, или не подготовлена, или вообще из соображений стратегии личностного роста в данный момент решение именно этой проблемы может оказаться неуместным, и т.д.

Мы можем полагать, что «хорошо бы, хорошо бы нам поймать кита большого», и даже иметь на полке трехтомный справочник «Киты и их добыча», но это не значит, что мы прямо сейчас готовы выйти на лов на китобойном судне.

Четвертый блок, разумеется, учитывается в работе с самого начала. Это, фактически, договоренность терапевта с клиентом о том, чем они занимаются. Я уже отмечал, что прежде всего нужно решить и договориться с клиентом, есть ли у него запрос на индивидуальную психотерапию, или ему нужен просто совет «по жизни», консультация, поддержка, может быть даже просто какая-то реальная помощь. Наивно думать, что, назвавшись «психотерапевтами», мы действительно будет заниматься только психотерапией; в наших условиях мы чаще оказываемся «социальными помощниками» (social workers) в самом широком смысле слова.

Если даже мы решили заниматься психотерапией, то применение методики постановки проблемы также требует специального решения терапевта и специальной договоренности с клиентом, поскольку это дело специфическое.

Движение по содержанию первых трех блоков — это работа, которая требует времени, энергии, концентрации, преодоления сопротивления при приближении к больным местам и пр. На каждом этапе, на каждом повороте эта договоренность, взаимопонимание по поводу того, чем мы занимаемся, должна проверяться и поддерживаться, и на каждом повороте она обретает свои оттенки. Каждый содержательный поворот в любой момент может привести каждого из работающих — клиента и терапевта — к необходимости вновь вернуться к пересмотру решения по поводу того, чем они хотят заниматься и занимаются.

Могут возникнуть серьезные основания как для перемены содержательной фокусировки, — той целостности, которую клиент и терапевт в совместной работе оформляют в виде проясненного гештальта проблемы, так и для пересмотра самого решения заниматься этим. Возможны также временные и частные колебания эмоционального и энергетического состояния, необходимость прервать и отложить процесс или, наоборот, «дожать» не откладывая.

Терапевт должен следить за тем, чтобы все эти моменты были открыто обсуждены (не обязательно «длинными словами», часто для этого достаточно обмена взглядами, если люди давно работают вместе и хорошо понимают друг друга), и соответствующие решения были приняты.

Здесь уместно еще раз остановиться на «гуманистической» не-директивности. Гуманистическая психотерапия, как известно, не есть «деятельность» (в смысле технологического процесса обработки болванок), и клиент — не может рассматриваться как «объект» такой деятельности. Терапевт не может (во всяком случае — не должен) заставить (очень уместно здесь английское «make») клиента «понять» или «решить». Дело не только в неэтичности подобных намерений, но и в их технической — в рамках гуманистической терапии — непригодности: пытаясь это делать, терапевт присоединился бы к «собаке сверху» (topdog) клиента, что обрекает его на неудачу, поскольку известная (и многократно проверенная на практике) формула гласит, что «собака снизу» (underdog) всегда выигрывает.

Тем не менее, это то место, где обязанность терапевта — максимально «дожать» с клиентом понимание ситуации.

При этом нужно строить дело таким образом, чтобы все время было ясно, что принимать решения - это личное дело клиента. Терапевт не решает и не несет никакой ответственности за то, будет клиент ставить и решать свою проблему или не будет. Терапевт всего лишь готов помогать клиенту в этом в той мере, в какой он это делает.

В этом состоит принципиальное отличие описанной работы от понятия «контракта», свойственного терапиям бихевиорального типа. Там терапия рассматривается как деятельность, и «контракт» оговаривает условия совместной деятельности. Всякий контракт устанавливает ответственность сторон не только «за себя», как в гуманистической терапии, но и за деятельность; правильный контракт должен подразумевать возможность санкций для каждой из сторон — соответственно того или иного «силового» давления.

Такого рода отношения неизбежны и необходимы, когда человек становится объектом или субъектом деятельности; деятельность, основанная на произвольности (в отличие от спонтанности), неотделима от произвола, который может регулироваться лишь справедливостью и законом, частным выражением которых является контракт.

У нас же, как говорится в гештальт-молитве Перлза, «я занят своим делом, ты — своим» (I do my thing, you do your thing). Мое, терапевта, дело «дожать» (насколько клиент вообще будет продолжать со мной разговаривать, потому что он ведь может просто уйти и больше не придти) понимание ситуации, стремясь при этом к тому, чтобы клиент сознавал наличие (или отсутствие!) собственного решения.

Надо упомянуть здесь, что многое зависит от организации самой работы — ее устойчивой регулярности, комфортности внешней обстановки и пр. А также от того, насколько вовремя и уместно терапевт способен предлагать клиенту различные «меню», когда творческие возможности клиента попадают во временный тупик. Во всех противостояниях типа «и хочется, и колется» очень важно, насколько ясное представление клиент имеет относительно того, какие конкретные возможности работы и изменения перед ним открываются — от ближайшего шага до далекой перспективы.

Итак, четвертый блок — это понимание того, действительно ли клиент занимается постановкой проблемы, а потом — собирается ли он решать вытекающие из нее задачи. Терапевту нужно следить за тем, чтобы правильно устанавливать с ним отношения на каждом повороте этой непростой работы.

5.

Теперь можно поговорить о том, как это все воплощается в реальной работе. Сам процесс, разумеется, настолько индивидуален, и в своей организации настолько зависит от содержания проблемы, особенностей клиента и стиля терапевта, что здесь трудно что-то сказать обобщенное. Но есть несколько тем, которые полезно иметь в виду.

Первая тема состоит в том, что клиент почти всегда, во всяком случае поначалу, вешает вам лапшу на уши. Не потому, что он плохой, неискренний, или что-то в этом роде, а потому, что так оно все устроено, и никуда от этого не денешься. При этом мы, конечно, помним постулат, что все содержание должно принадлежать только клиенту и ничьим иным оно быть не может, и наше, терапевтов, дело — выуживать содержание из клиента, как-то обходясь с этой лапшой, проходя сквозь нее. (Этот вопрос более подробно рассматривается в лекциях о «бейсике»).

Вторая тема — это борьба за фокусирование и против расфокусировки. Прежде всего фокусирование вообще трудно, это требует значительных интеллектуальных усилий. Реализовать систему, которую я описал, не менее сложно, чем сделать хороший литературоведческий анализ «Братьев Карамазовых» (кстати, бахтинская «Поэтика Достоевского» здесь может быть очень полезна). Нужно обнаружить множество элементов, понять их связи, удерживать эти связи в сознании, видеть переходы и тенденции. А всякая необходимость делать усилие уже сама по себе вызывает некоторое внутреннее сопротивление.

Но помимо этого, чем ближе вы подходите к эпицентру того, что у клиента на самом деле болит, тем сильнее, как вы понимаете, нежелание пристально смотреть, нежелание фокусироваться. Это может принять форму эмоционального бунта: «Мне больно, а ты заставляешь меня высматривать какие-то детали, нюансы, выстраиваешь какую-то свою логику...» Особенно у людей эмоционального типа: если уж у них болит, то все сразу. Так что это — нелегкая борьба.

Важно здесь разделять то, как терапевт проделывает этот анализ для себя, и как он ведет разговор с клиентом. Одно дело, что терапевт со всеми своими ресурсами — теоретическим багажом, опытом и прочим, — должен составить себе представление о проблеме клиента, то есть для себя, внутренне, заполнить эту схему. Для этого он должен получать материал от клиента, при этом о чем-то догадываясь (но не забывая проверять свои догадки), где-то сомневаясь, где-то решая, как двигаться дальше, заполняя «карту проблемы». А другое дело — насколько и каким образом это может и должно формироваться в осознании самого клиента.

Здесь есть моменты обязательные для клиента, без которых эту работу с ним вообще не стоит затевать. Это, например, неизбежные инсайты при переходе от вопросов первого блока к вопросами второго, та или иная степень дифференциации первого блока (собственных трудностей) и третьего (особенностей среды). Это принятие клиентом на себя ответственности за работу, по четвертому блоку. Но детализированность и ясность картины у терапевта и у клиента конечно разные.

Так или иначе, в процессе всей этой работы клиент (то есть, конечно, не сам клиент, а определенные субличности в нем) обязательно будет использовать все возможности для ее дезорганизации. От внешних — например, пропуск сеансов, как только вы что-нибудь нащупали, до очень внутренних, когда клиент, вообще умный интеллигентный человек, вдруг перестает что-либо понимать — хоть кол на голове теши. А поскольку в деле нужна его спонтанность, его понимание, то он здесь и хозяин. Он постарается реализовать все невротические механизмы и их комбинации, какие есть в его распоряжении.

И тут нужно различать право терапевта не принимать на себя ответственность за все эти трюки от его обязанности все это отслеживать и показывать клиенту.

И в заключение скажу несколько слов о требованиях, которые эта работа предъявляет к клиенту. Здесь может быть некоторая аналогия с требованиями к пациентам психоанализа. Злые языки говорят, что для возможности пройти психоанализ пациент должен быть практически здоров. Что касается той техники, о которой у нас с вами сегодня шла речь, то здесь требования пожалуй даже еще более высоки. Зато если они могут быть удовлетворены, — это очень мощная техника.

Во-первых, клиент должен располагать, говоря на психотерапевтическом жаргоне, достаточно сильным Эго и эмоциональной устойчивостью, во-вторых, вкусом к интеллектуальной работе и некоторой интеллектуальной рафинированностью, поскольку в основе здесь лежит интеллектуальная организация проблемного поля. И в-третьих необходима высокая мотивированность и готовность работать, хотя бы в рамках постановки проблемы.